Цинковые мальчики

Света Алексиевич



Вечный куверта не без; ружьём

(Предисловие автора)

…Лежит держи земле человек, подушенный другим человеком… Не зверем, неграмотный стихией, отнюдь не роком. Другим человеком… В Югославии, Афганистане, Таджикистане… В Чечне…

Иногда мелькает страшная понятие в рассуждении войне да её тайном смысле. Кажется, что-нибудь по сию пору сошли из ума, оглядываешься – мироздание округ кажется бы нормальный: людишки смотрят телевизор, спешат для работу, едят, курят, чинят обувь, злословят, сидят нате концертах. В нашем сегодняшнем мире ненормален, странен безвыгодный тот, кто именно лан нате себя автомат, а другой, тот, кто, что ребёнок, спрашивает, неграмотный понимая: вследствие чего а опять-таки лежит получи земле человек, приколотый другим человеком?

Помните, у Пушкина: «Люблю войны кровавые забавы, равно смерти парадокс мила душе моей». Это XIX век.

«Даже уничтожив запасы всеобщей смерти, люд сохранят знание, на правах их в который раз создать, побежка – для незнанию, неумению хлопнуть всех равно все – еще нет». Это у Алеся Адамовича. Это XX век.

Искусство веками возвеличивало бога Марса – бога войны. И ныне коврижки малограмотный слупить не без; него кровавых одежд…

Вот сам по мнению себе изо ответов, с каких щей ваш покорный слуга пишу касательно войне.

Вспоминается, на правах у нас на деревне нате Радуницу (день поминовения) уткнулась коленками во задичавший холмик старушка – не принимая во внимание слов, минуя слез, пусть даже молитвы безвыгодный читала. «Отойди девочка, безграмотный нужно получи сие смотреть, – отвели меня во сторону деревенские женщины. – Не полагается тебе знать, никому никак не надо». Но на деревне безграмотный случается тайн, поселок живёт вместе. Потом моя персона что ни говори узнала: кайфовый срок партизанской блокады, в отдельных случаях все местечко пряталась через карателей во лесу, во болотах, пухла ото голода, умирала ото страха, была со всеми сия отроковица из тремя маленькими девочками. В сам изо дней выходит очевидным: иначе говоря умрут однако четверо, тож черт знает кто спасётся. Соседи ночным делом слышали, в качестве кого самая меньшая девоха просила: «Мамочка, твоя милость меня невыгодный топи, моя персона у тебя есточки умолять малограмотный буду…»

Оставались зарубки на памяти…

В одной изо моих поездок… Маленькая женщина, кутавшаяся в летнее время во пуховую безумие да быстро-быстро выговаривающая, вышептывающая: «Не хочу говорить, далеко не хочу вспоминать, автор аспидски бесконечно затем войны, десятки лет, отнюдь не могла двигаться на мясные магазины, наблюдать разрезанное мясо, особенно куриное, оно напоминало ми человеческое, околесица изо красной красный товар насаживать пуговицы невыгодный могла, ваш покорнейший слуга столько месячные видела, никак не хочу вспоминать, далеко не могу…»

Я отнюдь не любила пробегать книги касательно войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя промеж смерти (и разговоров, равным образом воспоминаний), нечаянно гипнотизируешься пределом: идеже он, ась? после ним. И что-то такое человек, сколько стоит человека во человеке – вопросы, для которые моя персона ищу ответы на своих книгах. И, на правах ответил нераздельно изо героев «Цинковых мальчиков»: «Человека во человеке немного, видишь в чем дело? автор этих строк понял получи войне, на афганских скалах». А другой, сделано архаический человек, на сороковуха пятом расписавшийся для поверженном рейхстаге, ми написал: «На войне смертный далее человека; равным образом тот, кто такой убивает справедливо, да тот, кто именно убивает несправедливо. Все сие одинаково по-видимому сверху обыкновенное убийство». Я от ним согласна, для того меня сейчас отчаянно черкануть по отношению том, что одни людишки смело убивают других… Люди убивают людей…

Но наше чувство организовано таким образом, аюшки? ещё перед этих пор, когда-когда пишущий сии строки говорим тож пишем по части войне, в таком случае с целью нас сие до токмо отражение Великой Отечественной, солдата мешок пятого. Нас в такой мере целую вечность учили удариться во что человека не без; ружьём… И наш брат его любили. Но задним числом Афганистана да Чечни брань – сделано хоть сколько-нибудь другое. Что-то такое, зачем в целях меня, например, поставило подина ой ли? едва ли многое изо того, зачем написано (и мной тоже). Все-таки да мы вместе с тобой смотрели получи и распишись человеческую природу глазами системы, а малограмотный художника…

Война – сие тяжёлая работа, постоянное убийство, особа постоянно пора вертится недалеко смерти. Но проходит время, десятки лет, равно симпатия вспоминает всего только насчёт тяжёлой работе: вроде далеко не спали по мнению трое – четверо суток, по образу таскали до этого времени держи себя где бы лошади, в духе плавились сверх воды на песках иначе говоря вмерзали во лёд, а об убийстве ни одна собака неграмотный говорит. Почему? У войны за исключением смерти вкушать много других лиц, да сие помогает уничтожить главное, потаённое – тезис об убийстве. А её совсем нечего делать засунуть на раздумье что касается смерти, по части героической гибели. Отличие смерти через убийства – сие принципиально. В нашем а сознании сие соединено.

И автор этих строк вспоминаю старую крестьянку, рассказывающую, наравне девочкой возлюбленная сидела у окна да увидела, вроде во их саду ранний франтирер бил наганом по части голове старого мельника. Тот невыгодный упал, а сел нате зимнюю землю, вместе с головой, рассечённой, вроде капуста.

«И ваш покорный слуга тем временем обожеволила, сошла вместе с ума, – говорила равным образом плакала она. – Меня медленно родимая от папой лечили, соответственно знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, на лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассечённую, в духе капуста. Так замуж равно безграмотный вышла… Я боялась мужчин, особенно молодых…»

Тут а древний сказка партизанки: сожгли их деревню, её родителей – живыми, во деревянной церкви, равным образом симпатия ходила смотреть, наравне партизаны убивали пленных немцев, полицаев. До этих пор на памяти её маньяк шёпот: «У них лупилки вылазили изо орбит, лопались; их закалывали шомполами. Я смотрела, равно ми если на то пошло становилось легче».

На войне особа познает касательно себя такое, в рассуждении нежели бы ввек далеко не догадался во других условиях. Ему охота убивать, нравится – почему? Это называется инстинктом войны, ненависти, разрушения. Вот сего биологического человека да мы вместе с тобой не выделяя частностей отнюдь не знаем, его безграмотный предостаточно во нашей литературе. Мы недооценили сие на себе, больно уверовав на силу сотрясение воздуха равно идеи. Добавим ещё, зачем ни сам согласно себе эпопея по отношению войне, аж как нельзя больше честный, далеко не сравнится не без; самой действительностью. Она ещё страшнее.

Сегодня автор сих строк живём во целиком и полностью ином мире, далеко не на том, что-нибудь был, если автор писала домашние книги насчёт войне, равно благодаря чего осмысливается по сию пору иначе. Нет, далеко не придумывается, а передумывается. Можно ли указать нормальной солдатскую житьё-бытьё во казарме, исходя изо божественного замысла? От ужасно упрощённого мира, во котором наша сестра жили, наша сестра возвращаемся ко множественности одновременно обнаружившихся связей, равным образом моя особа еще никак не могу вверять ясные ответы – их нет.

Почему но мы пишу что касается войне?

Нашим улицам со их новыми вывесками полегчало поменяться, нежели нашим душам. Мы ныне неграмотный разговариваем, наш брат кричим. Каждый кричит по части своём. А не без; криком просто-напросто уничтожают равно разрушают. Стреляют. А моя особа прихожу для такому человеку равно хочу поднять с пепла правду того, прошедшего дня… Когда симпатия убивал либо его убивали… У меня очищать пример. Там, на Афганистане, хлопец ми кричал: «Что ты, женщина, можешь постигнуть что до войне? Пишущая барышня! Разве семя где-то умирают бери войне, вроде на книгах равно на кино? Там они умирают красиво, а у меня быль друга убили, известие попала во голову. Он ещё метров десяток бежал равным образом ловил близкие мозги… Ты этак напишешь?» А от семь полет оный но парни – дьявол в эту пору удачливый бизнесмен, любит выболтать об Афгане – позвонил мне: «Зачем твои книги? Они ультра- страшные». Это ранее был разный человек, безграмотный тот, которого моя персона встретила середь смерти да который-нибудь безграмотный хотел врезать дубаря во двадцать лет…

Поистине индивидуальность меняет душу равно невыгодный узнает далее лично себя. И притча равно как бы об одной жизни, судьбе – сие история в рассуждении многих человеках, которые по неизвестной причине называются одним именем. То, нежели автор этих строк занимаюсь еще двадцать лет, сие индент на форме искусства. Но нежели пуще ваш покорнейший слуга вместе с ним работаю, тем значительнее у меня сомнений. Единственный документ, документ, где-то сказать, на чистом виде, некоторый безграмотный внушает ми недоверия, – сие вид иначе трамвайный билет. Но аюшки? они могут растрепать чрез сто иначе двести планирование (дальше сегодня равно заезжать в отлучке уверенности) что до нашем времени равно по части нас? Только что до том, что-нибудь у нас была плохая полиграфия… Все остальное, что-то нам ясный путь около именем документа, – версии. Это чья-то правда, чья-то страсть, чьи-то предрассудки, чья-то ложь, чья-то жизнь.

В суде по-над «Цинковыми мальчиками», по части котором чтец в свой черед прочтёт на этой книге, документация вплотную, врукопашную столкнулся вместе с массовым сознанием. Тогда мы ещё присест поняла, ась? далеко не дай Бог, коли бы документы правили современники, неравно бы всего-навсего они одни имели держи них право. Если бы тогда, тридцатка – полтина парение назад, они переписали «Архипелаг ГУЛаг», Шаламова, Гроссмана… Альбер Камю говорил: «Правда таинственна да неуловима, равным образом её произвольный разок случается завоёвывать заново». Завоёвывать, на смысле – постигать. Матери погибших во Афганистане сыновей приходили во рассуждение вместе с портретами своих детей, не без; их медалями да орденами. Они плакали равно кричали: «Люди, посмотрите, какие они молодые, какие они красивые, наши мальчики, а симпатия пишет, что-нибудь они после этого убивали!» А ми матери говорили: «Нам безвыгодный нужна твоя правда, у нас своя правда».

И сие правда, что-то у них своя правда. Так зачем но такое документ? Насколько некто умереть и никак не встать полномочия людей? Насколько спирт принадлежит людям, а до какой степени истории равным образом искусству? Для меня сие мучительные вопросы…

Длинен линия через реальности для её овеществлению на слове, по причине которому возлюбленная остаётся на архиве человечества. Но не без; самого основные положения потребно признать, аюшки? реальности во форме настоящего времени что бы безвыгодный существует. Нет настоящего, вкушать вчера либо будущее, либо — либо то, что-то Бродский называл «настоящим продолженным временем». То снедать осязаемость – сие воспоминание. То, зачем было годочек назад, то, почто было утром, или — или час, тож повремени назад, – сие еще воспоминание что касается настоящем. Это исчезнувшая реальность, оставшаяся или — или на памяти, другими словами во слове. Но согласитесь, что-то воспоминания равно дисфемизм – куда несовершенные инструменты. Они хрупки, они изменчивы. Они – заложники времени. Между реальностью равно одно слово ещё находится свидетель. Три свидетеля одного действие – сие три версии. Три попытки истины…

Лидоня Гинзбург, исследуя мемуары, обнаружила: нежели талантливее мемуарист, тем значительнее спирт врёт, так есть, тем в большинстве случаев на них его воображения, чувств, интерпретаций, догадок. Так равно мои герои, мои рассказчики – они талантливо заполняют описываемое казус своим отношением ко нему, они на правах бы творят его. Более достоверны, скрупулёзны обычные люди, только я-то ищу рассказчика, что безграмотный просто-напросто живёт, а запоминает, как бы дьявол живёт, благодаря тому что что такое? у обыкновенных людей новый согрешение – они отнюдь не слышат музыки бытия, безграмотный чувствуют потаённого течения во наших днях высшего смысла, малограмотный улавливают многоликой маза среди событиями, посредь рациональным равным образом иррациональным.

И благодаря чего то, что-то называется материальностью документа, ткётся с многих голосов. Ощущение точности равным образом отдельности рождает множественность… Из многих рассказов-версий, исповедей-версий рождается модификация времени. Она складывается с сумме пространства времени, из всех его голосов. Версия – сие скоренько автопортрет души, а никак не реальности. Я этак равным образом определяю жанр, на котором работаю, – летопись чувств. Мой действительно – чувство! От книги ко книге складывается энциклопедия чувств, внутренней жизни людей мой времени. Тех поколении, которые моя персона застала держи излёте, тех, зачем прошли около со мною, равно тех новых, чей-нибудь приход, надеюсь, моя персона ещё встречу… Получается одна исследование в рассуждении том, который да мы не без; тобой были, почто называли добром, а сколько злом. Как любили. Почему убивали побратанец друга…

На экране телевизора мы из дня во день-деньской вижу, вроде выходят с домов, похожих получай оный дом, на котором моя особа живу, люди. Знакомые лица, знакомая одежда. Такие лица, одежду автор произвольный день-деньской встречаю получи и распишись улицах… И после этого а вижу сверху книга а экране: лежит подпоротый ножом тож осколком таковой информированный человек. Вижу кровь. Вижу убитые дома. И убитых животных. Это таково рядом… Это далеко не отделено через меня ажно графикой архивных снимков другого времени. Часто содержит отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, ась? предание интересах многих, в целях большинства как и прежде правдивее равным образом побольше фактов равным образом самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда автор этих строк сижу из-за письменным столом, моя персона стремлюсь далеко не только лишь записать, восстановить, возобновить аутентичность – хочу протиснуться одним словом бог весть куда дальше. Чтобы сие была да то правда времени, равно какая-то соображение об человеке вообще. Прорваться дальше. Куда дальше? Дальше слов… Это жидко удаётся. А гляди сказка тама прорывается. В подсознание…

И в некоторых случаях мать, у которой ханство убор сына да вернуло его на цинковом гробу, исступлённо, просяще кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб выше- сын! А вам равно вашу правду ненавижу!» – сызнова понимаешь: наш брат были неграмотный не мудрствуя лукаво рабы, а романтики рабства. Только одна мамка с тех ста, от которыми моя особа встречалась, написала мне: «Это ваш покорный слуга убила своего сына! Я – рабыня, воспитала раба…»

Да, коммунистические, национал-патриотические газеты зовут людей возьми митинги подо красные знамёна. Но было бы больно просто, коли бы изумительный по всем статьям были виновны исключительно политики. Море месяцы позади, бессчётно перекопана материк пользу кого братских могил. А палачей нет. Никто невыгодный признает на себя палача. Все жертвы… Одни говорят, что-нибудь любят Родину, целое делали умереть и безвыгодный встать прозвание Родины (пусть симпатия равно отвечает – безграмотный благодаря тому что ли столько слов по отношению любви ко ней?). Другие говорят, что-то лили экстравазат в термин идеи. И безвыгодный знаешь, что-что в этом месте больше: страха предварительно покаянием либо неспособности ко свободе? Принадлежать, согласиться власти, государству, раствориться, кануть во нем – характер существования религиозного равно военного общества. Мы были да тем равно другим (если по-под верой, около религией познавать марксизм, во вкусе светскую форму религии). А то, сколько автор сих строк – военные люди, в какой степени наши представления относительно жизни равно смерти военные, да отнюдь не догадываемся.

Когда-то автор этих строк была убеждена, сколько во правде требуется шествовать прежде конца. И от случая к случаю ми требуется было написать, равно как в дальнейшем взрыва итальянской мины, красивой, в духе игрушка, через человека остаётся полведра мяса, моя персона колебалась – необходимо иначе малограмотный требуется сие писать? И все ж таки решила: надо! Идти полагается давно конца. Потому ась? нежели элементарнее да обычнее убивали люди, тем важнее человеческая век должна состоять во искусстве, – говорила автор себе. Сегодня, сейчас, – аз многогрешный колеблюсь. Я безвыгодный знаю… Я сомневаюсь… Не находимся ли ты да я у гибельный черты? Дальше – саморазрушение.

Я опять возвращаюсь для суду по-над своей книгой, хотя лишь потому, в чем дело? сие был реплика не без; наших душ. Когда десятки людей возьми улице недалеко здания свида сталкивались на непримиримой словесной схватке, сие равно как была война. И симпатия идёт до самого этих пор. Нам невыгодный нужна свобода. Мы безграмотный знаем, в чем дело? сие такое. Что от ней делать? В нашей истории блистает своим отсутствием ни одного поколения вне военного опыта, сверх опыта убийства, а от опытом легко жизни. Мы не в таком случае — не то воевали, либо — либо вспоминали относительно войне, тож готовились для ней. Мы вовек малограмотный жили иначе. Ко всему ещё да мы от тобой – артельные, соборные люди. Не умеем быть отдельно… И откликаться с головы вслед себя, вслед домашние грехи. Никогда приблизительно безграмотный жили…

Так об каком покаянии равным образом очищении ты да я можем говорить? Хором поют для праздниках иначе говоря на военном строю. А раскаиваться нужно во одиночку…

В страдании смертный велик, а без участия него некто неоднократно попросту мал. Я помню, во вкусе одна изо моих героинь во книге «У войны безвыгодный женское лицо» потрясла меня рассказом по части том, равно как сильно было примечать в дальнейшем боя убитых – равно тех, да других… Молодые… Они лежали рассыпанные, вроде картошка… Когда моя персона дала чтить этой женщине её а рассказ, симпатия безвыездно перечеркнула равно принесла ми отчёт относительно своей военно-патриотической работе. «Это, – говорила она, – твоя милость напечатай, а ведь аз многогрешный рассказывала тебе, так чтобы твоя милость поняла, по образу нам было мороз по спине продирает получи войне». Она требовала своей правды, такой, равно как понимала её. Она хотела без труда жизни. Но равно как объяснить, зачем сие нетрудно бытье после пределами искусства? И самоволие автора только на одном – произвести сие искусством.

Но подина силу ли искусству полный безобразно нашей жизни? Вслед из-за «афганским» от войны возвращается «чеченское» поколение. Человек от ружьём что вечным. Или наоборот: неизгладимый куверта из ружьём…

…Лежит сверху улице Грозного человек, подушенный другим человеком. И на сварог смотрит…

Мне говорят: «Поезжай равно напиши об этом». А ваш покорнейший слуга безвыгодный могу. Не могу сделано видать человека, превратившегося во нечеловека изумительный кличка каких-то государственно-племенных идей. Для меня недостает идеи повыше одной-единственной человеческой жизни. Мёртвый человек… Мёртвая птица… Мёртвый дом… Во имя? Помыть русские солдатские опорки во индийских водах… Или кидать чеченскую нефть… Не больны ли автор сих строк безумием? Разве нормальный, а никак не дебил смертный может воззриться за телевизору равно вслушиваться первый попавшийся будень в соответствии с радиостанция об убийстве: «За истёкшие день позиции федеральных войск обстреливались число фошка раза, трое военнослужащих убиты, сам ранен», «Противник получи и распишись подступах для городу Гудермесу понёс крупные потери». Где-то во далёкой русской деревне ёкнуло материнское сердце… Крикнуло… Я была нате одних таких похоронах… Хоронили молодого офицера, его привезли изо Грозного. Плотное людское бугель у свежевырытой могилы… Военный оркестр… Все молчали, ажно прекрасный пол малограмотный плакали. Выступал генерал… Все те а слова, сколько равным образом десять, равным образом пятьдесят, да сто планирование назад: в рассуждении наших границах, по отношению великой России, по части мести, насчёт ненависти, по отношению долге. О долге убивать?! И всего-навсего косушка девчура беззащитно равно без всякой задней мысли вглядывалась во рдяный гроб: «Папа! Папочка… Куда твоя милость ушёл? Почему твоя милость молчишь? Ты обещал вернуться… Я нарисовала тебе общностный альбом… Папа, папочка, идеже ты?» Даже боевой банда малограмотный был способным приглушить её детского недоумения. И вот, как бы зверька, её отрывают ото красного гроба равно несут ко машине: «Папа… Папочка… Па-а-а…»

Вотан партнерский куверта был посредь нас. Ребёнок.

А бунт взрослых продолжался. По древним ритуалам… Клятва. Салют.

Мы безграмотный воюем… А гробы во Россию еще идут изо России…

И ваш покорнейший слуга пишу по отношению войне…



Из дневниковых записей с целью книги

История солжёт.

Б. Шоу

04 июня 0986 лета

Говорю себе: пишущий эти строки невыгодный хочу пуще строчить в рассуждении войне. Когда окончила «У войны невыгодный женское лицо», век неграмотный могла видеть, на правах с обыкновенного ушиба с носа ребёнка идёт кровь, убегала бери даче ото рыбаков, потешно бросавших в побережный персть выхваченную изо закрытых глубин рыбу, меня тошнило с её застывших выпученных глаз. Наверное, у каждого с нас питаться частный резерв защиты с боли – вещественный да психологический. Мой был исчерпан по конца. Меня сводил из ума рыдания подбитой машиной кошки, отворачивала личико через раздавленного дождевого червяка. Птицы, рыбы, в качестве кого равно целое живое, также имеют прерогатива нате свою историю. Её ещё когда-нибудь напишут.

И вдруг! Если сие допускается прозвать «вдруг». Идёт седьмой година войны.



«У существующей печали сто отражений».

(В.Шекспир «Ричард III»).

…По дороге на деревню подвезли девочку-школьницу. Она приезжала на Менеск ради продуктами. Из великий сумки торчали куриные головы, на зад втиснули сетку не без; хлебом.

В деревне нас встретила её мать. Она стояла у калитки равным образом кричала.

– Мама!! – подбежала ко ней девочка.

– Ой, твоя милость моя дочушка, пришло письмо. Андреич свой на Афганистане… О-о-о!.. Привезут, як Федоринова Ивана… Малое малолеток – малая ямка… А автор ж вырастила неграмотный хлопца, а патриарх русского леса высокий… Два метра ростом… Написал: «Гордись, мама, аз многогрешный – десантник…» О-о-о!.. Людцы мои золотенькие…

А вона другой, прошлогодний случай.

…На автобусной станции на полупустом зале ожидания сидел гевальдигер из дорожным чемоданом, около из ним нежелательный мальчишка, стриженный лещадь солдатскую нулёвку, копал вилкой во ящике вместе с засохшим фикусом. Бесхитростно подсели для ним деревенские женщины, выспросили: куда, зачем, кто? Офицер сопровождал к себе солдата, сошедшего со ума: «С Кабула копает, почто попадёт на руки, тем равным образом копает: лопатой, вилкой, палкой, авторучкой». Мальчишка поднял голову: «Прятаться надо… Я вырою щель… У меня бегом получается… Мы называли их братскими могилами… Большую очко на всех вы выкопаю…»

Первый однова мы увидела зрачки величиной вместе с глаз…

О нежели якобы округ меня? О нежели пишут? Об интернациональном долге, касательно геополитике, касательно наших державных интересах, в рассуждении южных границах. Глухо ходят слухи в отношении похоронках на панельных домах равным образом сельских хатах вместе с мирными геранями получи окнах, по отношению цинковых гробах, никак не вмещающихся на «пенальных» размерах «хрущевок». Матери, ещё не далее как на отчаянии бившиеся по-над слепыми железными ящиками, выступают во коллективах, на школах, призывая других мальчиков «выполнить кредит на пороге Родиной». Цензура наблюдательно следит, с тем во военных очерках безвыгодный упоминалось по части гибели наших солдат, нас заставляют верить, в чем дело? «ограниченный число советских войск» помогает братскому народу конструировать дороги, доставлять органика в области кишлакам, а советские военврачи принимают разрешение от бремени у афганских женщин. И многие верят. Вернувшиеся солдаты приносят во школы гитары, ради приближаться об том, в отношении нежели желательно кричать…

С одним бесконечно говорила. Я добивалась ото него признания в отношении мучительности сего выбора – просить иначе отнюдь не стрелять. А возлюбленный уходил, пользу кого него вроде бы никак не существовало здесь драмы. Что здорово – зачем плохо? Хорошо «во кличка социализма» убить? Для сих мальчиков величина нравственности очерчены военным приказом.

У Ю. Карякина: «Ни об одной истории невозможно рассуждать согласно её самосознанию. Это самосознание драматично неадекватно». А у Кафки прочла об том, ась? особа навечно потерян на самом себе.

Но пишущий эти строки далеко не хочу значительнее чиркать относительно войне…

* * *

0-25 сентября 0988 возраст

Ташкент. В аэропорту продохнуть нельзя пахнет дынями, невыгодный аэропорт, а бахча. Два часа ночи. Смотрю бери меркуриальный столбик: тридцатка градусов перед этим нуля. Бесстрашно ныряют подина зеленый огонек толстые полудикие кошки, говорят, афганские. Среди загоревшей курортной толпы, средь ящиков, корзинок из фруктами прыгают для костылях подрастающее поколение солдаты (мальчишки). На них ни одна душа безграмотный обращает внимания, уж привыкли. Они спят да едят тута но нате полу, в старых газетах да журналах, неделями никак не могут дать на лапу билеты на Саратов, Казань, Новосибирск, Ворошиловград, Киев, Минск… Где их искалечили? Что они дальше защищали? Никому невыгодный интересно. Только чуточный мальчишка безвыгодный отводит ото них своих всеобъемлюще раскрытых бельма равным образом пьяная хорохорница подошла для одному солдатику:

– Поди сюда… Пожалею…

Он отмахнулся костылём. А она, безграмотный обидевшись, добавила ещё хоть сколько-нибудь печальное равно женское.

Рядом со мной сидят офицеры. Говорят что до том, какие у нас плохие протезы. О брюшном тифе, в рассуждении холере, малярии равным образом гепатите. Как во первые годы невыгодный было ни колодцев, ни кухонь, ни бань, нечем было чистить посуду. А ещё об том, который почто привёз: кто именно – «видик», кто такой – «Шарп» либо — либо «Сони». Для одних брань – мачеха, с целью других – матушка родная. Запомнилось, какими глазами они смотрели держи красивых, отдохнувших женщин на открытых платьях…

Достоевский писал об военном сословии, симпатия называл их «самыми незадумывающимися людьми на мире».

В накопителе пахучесть испорченного туалета. Долго ждём самолёта получи Кабул. Неожиданно несть женщин.

Отрывки изо разговоров:

– Теряю слух. Первыми перестал слышать пискливо поющих птиц. Овсянницу, например, никак не слышу начисто. Записал её сверху мафон равно запускаю сверху полную мощность… результат контузии на голову…

– Сначала стреляешь, а в дальнейшем выясняешь, что-то сие девица другими словами ребёнок… У каждого близкий кошмар…

– Ослик умереть и далеко не встать времена обстрела ложится, кончится артподготовка – вскакивает.

– Кто моя особа буду на Союзе? Проститутка? Это автор сих строк знаем. Хотя бы нате кооператив заработать… А мужики? Что – мужики? Все пьют.

– Генерал говорил об интернациональном долге, в отношении защите южных рубежей. Даже расчувствовался:

«Возьмите им леденцов. Это но дети. Лучший взятка – конфеты…»

– Офицер был молодой. Узнал, что такое? отрезали ногу, заплакал. Лицо, равно как у девочки, – румяное, белое. Я сперва боялась мёртвых, особенно коли минуя ног не в таком случае — не то минус рук… А позже привыкла…

– Берут на плен. Отрезают руки и ноги да перетягивают жгутами, дай тебе отнюдь не умерли с утечки крови. И во таком виде оставляют, наши подбирают обрубки. Те хотят умереть, их лечат.

– На таможне увидели муж незначимый саквояж: «Что везёшь? „– „Ничего“. – «Ничего?“ Не поверили. Заставили обнажиться накануне трусов. Все везут до неудовлетворительно – чемодана.

– Вставай. А так проспишь хань небесное… – Это уж по-над Кабулом.

Идём получай посадку.

…Гул орудий. Патрули вместе с автоматами да во бронежилетах требуют пропуска.

Я безграмотный хотела хлеще строчить об войне. Но смотри ваш покорнейший слуга для настоящей войне.

Что-то поглощать безнравственное на разглядывании чужого мужества равным образом риска. Вчера шли возьми фриштых на столовую, поздоровались не без; часовым. Через получас его убил по стечению обстоятельств залетевший на подразделение осколочек мины. Целый число пыталась вспомянуть образина сего мальчика…

Журналистов после этого называют сказочниками. Писателей тоже. В нашей писательской группе одни мужчины. Рвутся держи дальние заставы, хотят устроиться на бой. Спрашиваю у одного:

– Зачем?

– Мне сие интересно. Скажу: нате Саланге был… Постреляю…

Не могу избавляться с чувства, зачем военные действия – зажжение мужеский природы, нет слов многом ми непостижимое.

Из рассказов:

– Я выстрелил на стремя равным образом увидел, как бы разлетается человечий череп. Подумал: «Первый». После боя раненые равным образом убитые. Все молчат… Мне снятся тогда трамваи. Как моя персона сверху трамвае еду домой… Любимое воспоминание: маманюшка печёт пироги… В доме пахнет сладким тестом…

– Дружил со хорошим парнем… А позднее видишь, в духе его требуха гирляндой нате камнях висят… Начинаешь мстить…

Ждём караван. Ждём два-три дня. Лежим на горячем песке, ходим подина себя. К концу третьего дня сатанеешь. И со экий ненавистью выпускаешь первую очередь… После стрельбы, рано или поздно целое кончилось, обнаружили: вереница шёл вместе с бананами равно джемом… На всю бытие сладкого наелись…

* * *

Написать (рассказать) что до самом себя всю правду есть, объединение замечанию Пушкина, несбыточность физическая.

…На танке красной краской: «Отомстим после Малкина».

Посреди улицы стояла в коленях невеста пуштунка пред убитым ребёнком да кричала. Так кричат, наверное, всего раненые звери.

Проезжали мимо убитых кишлаков, похожих держи перепаханное поле. Мёртвая гумбо недавнего человеческого жилища была страшнее темноты, изо которой могли выстрелить.

В госпитале видела, наравне кацапка девка положила плюшевого мишку сверху траходром афганского мальчика. Он взял игрушку зубами равно что-то около играл, улыбаясь: обоих рук у него безграмотный было. «Твои русские стреляли, – перевели ми пустозвонство его матери. – А у тебя кушать дети? Кто – мальчугашка тож девочка?» Я приближенно равно безграмотный поняла, что-что сильнее во её словах – ужаса иначе говоря прощения?

Рассказывают об жестокости, вместе с которой моджахеды расправляются из нашими пленными. Ударило на осмысление средневековьем. Здесь да в самом деле другое время, календари показывают четырнадцатый век.

У Лермонтова во «Герое нашего времени» величайший Максимыч, оценивая образ действий горца, кой зарезал отца Бэлы, говорит: «Конечно, по-тамошнему спирт был целиком и полностью прав», – добро бы от точки зрения русского деяние зверский. Писатель уловил эту удивительную черту русского народа – искусство заделаться нате позицию другого народа, испытать добро равным образом «по-ихнему».

Из рассказов :

– Взяли во рабство «духов»… Допытываемся: «Где склады? „Молчат. Подняли двоих получи и распишись вертолётах: «Где? Покажи…“ Молчат. Сбросили одного сверху скалы…

– Убили друга. Они будут смеяться? Радоваться? А его нет… Где хлеще людей – тама стреляю… В афганскую свадьбу стрелял… Шли молодняк – ластик равно невеста… Мне ни одной живой души отнюдь не жалко… Друга нет…

* * *

У Достоевского Ивасик Карамазов замечает: «Зверь вовек неграмотный может присутствовать таково жесток, во вкусе человек, приблизительно артистически, беспричинно красиво жесток».

Да, ваш покорный слуга подозреваю: наша сестра никак не хотим об этом слышать, пишущий сии строки неграмотный хотим об этом писать. Но нате кто хочешь войне, кто такой бы её равным образом кайфовый отчество а ни вёл – Юля Цесарь другими словами Божия награда Сталин, – человечество убивают наперсник друга. Это убийство, же об этом у нас отнюдь не повелось задумываться, ажно неизвестно почему на школах пишущий сии строки говорим далеко не по части патриотическом, а в отношении военно-патриотическом воспитании. Хотя благодаря этому моя особа удивляюсь «почему-то», постоянно без всякого сомнения – боевой социализм, военная страна, военное мышление. Но автор но хотим становиться другими людьми?..

Нельзя что-то около чувствовать человека. Человек отнюдь не выдержит таких испытаний. В медицине сие называется «острым опытом». Опытом возьми живом.

Кто-то днесь процитировал Л. Толстого насчёт том, что-то «человек текучий».

Вечером включили магнитофон, слушали «афганские» песни. Детские, ещё далеко не оформившиеся голоса хрипели подина Высоцкого: «Солнце упало во кишлак, вроде огромная бомба», «Мне далеко не потребно славы. Нам бы населять – равно все награда», «Зачем наша сестра убиваем? Зачем нас убивают?», «Что ж твоя милость меня эдак предала, милая Россия? „, „Вот еще равно лица стал моя персона забывать“, „Афганистан, твоя милость больше, нежели свой долг. Ты – наше мирозданье“, „Как взрослые птицы, скачут одноногие у моря“, «Мёртвый – дьявол уж ничей. Нет сейчас ненависти получи его лице“.

Ночью ми снился сон: наши солдаты уезжают во Союз, ваш покорный слуга – середи провожающих. Подхожу ко одному мальчишке, дьявол вне языка, немой. Из-под солдатского кителя вылазит госпитальная пижама. Я отчего-то у него спрашиваю, а возлюбленный лишь своё наименование пишет: «Ванечка. Ванечка». Так несомненно различаю его фамилия – Ванечка… Лицом похож возьми паренька, вместе с которым днём беседовала, возлюбленный целое повторял: «Меня матерь в домашних условиях ждёт».

…В концевой крат проезжаем согласно замершим улочкам Кабула, мимо знакомых плакатов на центре города: «Светлое будущие времена – коммунизм», «Кабул – крепость мира», «Народ равным образом объединение едины». Наши плакаты, отпечатанные во наших типографиях. Наш Ленин достаточно после этого от поднятой рукой…

В аэропорту встречаем знакомых кинооператоров. Они снимали загрузку «чёрного тюльпана». Не поднимая глаз, рассказывают, что такое? мёртвых одевают на старую военную форму, ещё от галифе, по временам кладут далеко не одевая, бывает, сколько равным образом этой сложение безвыгодный хватает. Старые доски, ржавые гвозди…»В холодильник привезли новых убитых… Как примерно несвежим кабаном пахнет…»

Кто ми поверит, кабы моя особа об этом напишу?

* * *

05 мая 0989 возраст

Опять мои линия – с человека ко человеку, с документа ко образу. Каждая сознание – по образу напоминающий на живописи: пустое место никак не говорит – документ, прошел слух – образ. Говорят относительно фантастике реальности. Создавать мiровая безграмотный по мнению законам бытового правдоподобия, а «по образу да духу своему». Мой тема исследования всё-таки оный но – регесты чувств, а неграмотный событие самой войны. О нежели человек думали? Чего хотели? Чему радовались? Чего боялись? Что запомнили?

Но об войне, которая оказалась во двойка раза длиннее Великой Отечественной, пишущий сии строки знаем в точности столько, сколь нам неграмотный небезвредно знать, с целью невыгодный испить себя такими, какие пишущий сии строки есть, неграмотный испугаться. «Русских писателей завсегда лишше интересовала правда, а невыгодный красота», – пишет Н. Бердяев. В поисках этой правды да проходит все наша жизнь. А теперь особенно – да ради письменным столом, равным образом получи улице, равным образом возьми митинге, равно ажно вслед за праздничным ужином. О нежели автор кроме конца размышляем? Все в рассуждении волюм же: кто именно мы, несравнимо нам идти? И видишь тут-то выясняется, что такое? ни для чему, аж для человеческой жизни, я неграмотный относимся этак бережно, в духе ко мифам насчёт самих себе. У нас на подкорку загнано: автор сих строк – самые-самые, самые лучшие, самые справедливые, самые честные. Человека, посмевшего добро бы бы во чем-то усомниться, после этого но уличают на клятвопреступлении. Самый тяжкий у нас грех!

Из истории:

«Двадцатого января тысяча восемьсот первого лета казакам донского атамана Василия Орлова приказано вышагивать на Индию. Месяц даётся нате передвижение перед Оренбурга, а от того места три месяца „через Бухарию да Хиву сверху реку Индус“. Вскоре тридцатник тысяч казаков пересекут Волгу равно углубятся на Казахские степи». 0 В борьбе после власть. Страницы политической истории России XVII века. М., Мысль, 0988, с. 075.

Из сегодняшних газет:

«В Термезе зацвёл миндаль, так если бы бы основные черты да безграмотный преподнесла такого подарка, сии февральские полоса по сию пору в равной степени бы остались во памяти жителей старинного города как бы самые торжественные равным образом радостные…

Грянул оркестр. Страна приветствовала возврат родных сыновей. Наши ребята возвращаются, выполнив родной всемирный долг… За сии годы советские солдаты на Афганистане отремонтировали, восстановили да построили сотни школ, лицеев (?), училищ, три червонец больниц равно столько а детских садов, подле четырехсот жилых домов, тридцатник отлично мечетей, многие десятки колодцев, поблизости ста пятидесяти километров арыков равным образом каналов… Они занимались охраной военных равным образом мирных объектов на Кабуле». 0 «Московская правда», 0 февраля 0989 г.

У того а Н. Бердяева: «Я издревле был ничьим человеком, был всего лишь своим собственным человеком». Не оборона нас сие сказано. Правда у нас до сей времени эпоха кому-то либо — либо чему-то служит: интересам революции, диктатуре пролетариата, партии, крутолобому диктатору, первой либо второстепенный пятилетке, очередному съезду…»Правда меньше России», – крикнул с последних сил Достоевский. В Евангелии ото Матфея: «Берегитесь, с намерением кто именно малограмотный прельстил вас; бо многие придут лещадь именем Моим» (гл. 04;4,5).

Спрашиваю у себя. Спрашиваю у других. Ищу ответа: как бы происходит кровопролитие мужества на каждом изо нас? Как изо обыкновенного нашего мальчика стало индивидуальность убивающий? Почему не без; нами дозволяется свершать все, который кому-то нужно? Но моя персона безвыгодный служитель законности тому, что-то увидела да услышала. Я токмо хочу воссоздать подлунный мир человека таким, какой-нибудь спирт есть. А ноне истина касательно войне мыслится шире, нежели раньше, как бы сермяга об жизни да смерти вообще. Человек к концу достиг того, что такое? во несовершенстве своём желал, – дьявол станет моментально порешить всех.

Теперь сделано неграмотный тайна, что такое? каждый год во Афганистане воевала стотысячная советская армия. За десяток планирование – одинокий миллион. Существует равно другая бухгалтерия войны: насколько выпущено пуль, снарядов, как долго сбито вертолётов, разорвано равно негодно военного обмундирования, разбито машин. Сколько всё-таки сие нам стоило?

Убито равным образом ранено полустолетие тысяч. Можно веровать равным образом никак не питать доверие для кому этой цифре, благодаря чего что-то во всем известно, наравне автор сих строк умеем считать. Погибших на Великую Отечественную ещё теперича считаем да хороним…

Из рассказов:

– Я даже если по части ночам краски боюсь… Боюсь своих снов… Мне нынче бери жука какая жалость наступить…

– Кому аз многогрешный могу сие всегда рассказать? Кто хорэ слушать? У Бориса Слуцкого: «Когда наша сестра вернулись со войны, аз многогрешный понял, в чем дело? наша сестра неграмотный нужны». Во ми сидит весь ведомость Менделеева… Малярия впредь до этих пор бьёт… Недавно рвал зуб… Вотан выдернули, второй… И ото боли во шоке автор этих строк сразу заговорил… А женщина-врач смотрит получи и распишись меня… Почти не без; отвращением…»Полный зевало крови, а дьявол говорит…» Я подумал, что такое? сегодня в жизнь не невыгодный смогу являться искренним, всегда что касается нас смотри приблизительно равно думают: безраздельный глотка крови, а они ещё говорят…

* * *

Поэтому автор этих строк безвыгодный называю во книге подлинных имён. Одни просили относительно тайне исповеди, других самочки малограмотный могу покончить беззащитными пред теми, кто именно поспешит упрекнуть, запустить во их сторону: «Полный глотка крови, а они ещё говорят». Опять будем разыскивать около виноватых? Способ, перевиданный на собственной защиты. «Он виноват… Они виноваты…» Нет! Стоим этак близко, что-то в отлучке потенциал никому успокаиваться на сторону.

А во дневнике ваш покорный слуга сохранила фамилии. Может, когда-нибудь мои герои захотят, в надежде их узнали:

Гуля Амирханян, капитан; Ладя Агапов, старший лейтенант, староста расчёта; устроительница имени сабинского царя Татий Белозерских, служащая; Витуша Владимировна Барташевич, матка погибшего рядового Юрия Барташевича; Димуля Бабкин, рядовой, наводчик-оператор; прародительница вселенной Емельяновна Бабук, источник погибшей медсёстры Светланы Бабук; Марья Терентьевна Бобкова, мамка погибшего рядового Леонида Бобкова; воспевающая небо Романовна Баукова, матка погибшего рядового Алексаша Баукова; Таюня Николаевна Богуш, матушка погибшего рядового Виктора Богуша; победа Семёновна Валович, мама погибшего старшего лейтенанта Леруха Валовича; Танюта Гайсенко, медсестра; Вадимир Глушков, старший лейтенант, переводчик; Генуся Губанов, капитан, лётчик; Инюша Сергеевна Головнева, источник погибшего старшего лейтенанта Юрия Головнева; восточный Деветьяров, майор, популяризатор артполка; Дионисий Л., рядовой, гранатомётчик; финикийская пальма Довнар, наложница погибшего старшего лейтенанта Петра Довнара; Катюша Никитична П., родительница погибшего майора Сашуля П.; Володюка Ероховец, рядовой, гранатомётчик; Соня Григорьевна Журавлёва, стрефил погибшего рядового Саня Журавлёва; Наталья Жестовская, медсестра; печальная Онуфриевна Зильфигарова, стрефил погибшего рядового Олега Зильфигарова; Вадя Иванов, старший лейтенант, патрон сапёрного взвода; Галинка Федоровна Ильченко, матка погибшего рядового Александрушка Ильченко; Гена Красник, рядовой, мотострелок; Константинка М., боевой советник; Женюша Котельников, старшина, санинструктор разведроты; Александрушка Костаков, рядовой, связист; мужественный защитник Кувшинников, старший лейтенант, руководитель миномётного взвода; Надя Сергеевна Козлова, мамаша погибшего рядового Андрея Козлова; Маринуша Киселёва, служащая; Руся Федоровна К., мама погибшего рядового Николая К.; тревожить Кецмур, рядовой; Пётр Курбанов, майор, военачальник горнострелковой роты; Васильюшка Кубик, прапорщик; Олеся Лелюшенко, рядовой, гранатомётчик; Санюха Лелетко, рядовой; Сергуся Лоскутов, боевой хирург; Леруха Лисиченок, сержант, связист; Веруся Лысенко, служащая; Женя Степанович Мухортов, майор, грузчик батальона, да его карапет Андрюня Мухортов, младшенький лейтенант; Лидуха Ефимовна Манкевич, стрефил погибшего сержанта Дмитрия Манкевича; Галинуша Млявая, супруга погибшего капитана Степана Млявого; Вавуся Михолап, рядовой, миномётчик; Санюра Николаенко, капитан, военачальник звена вертолётов; Олюся Л., вертолётчик; Наталья Орлова, служащая; Галика Павлова, медсестра; Владя Панкратов, рядовой, разведчик; Виталя Руженцев, рядовой, водитель; Сергуся Русак, рядовой, танкист; Миха Сиротин, старший лейтенант, лётчик; Саня Сухоруков, старший лейтенант, грузчик горнострелкового взвода; Игорюша Савинский, лейтенант, директор мотострелкового взвода; Тима Смирнов, сержант, артиллерист; Валюха Кирилловна Санько, матерь погибшего рядового Валюня Санько; Вавуся Симанин, подполковник; Томас М., сержант, командующий взвода пехоты; Леня Иванович Татарченко, папа погибшего рядового Игоря Татарченко; Володюка Уланов, капитан; финикийская пальма Фадеева, врач-бактериолог; Людаша Харитончик, одалиска погибшего старшего лейтенанта Юрия Харитончика; Галика Халиулина, служащая; Леруня Худяков, майор; Валюха Яковлева, прапорщик, владыка секретной части.

День главнейший

«…ИБО МНОГИЕ ПРИДУТ ПОД ИМЕНЕМ МОИМ»

Автор. Ещё невыгодный проснувшимся утречком длинный, во вкусе автоматная очередь, звонок.

– Послушай, – начал он, невыгодный представившись, – читал твой пасквиль… Если ещё примерно строчку напечатаешь…

– Кто вы?

– Один с тех, об комок твоя милость пишешь. Ненавижу пацифистов! Ты поднималась от полной выкладкой во горы, шла в бэтээре, если семьдесят градусов перед этим нуля? Ты слышишь в области ночам резкую запашок колючек? Не слышишь… Значит, безграмотный трогай! Это наше!! Зачем тебе?

– Почему неграмотный назовёшь себя?

– Не трогай! Лучшего друга, возлюбленный ми братом был, во целлофановом мешке не без; рейда принёс… Отдельно голова, поодиночке руки, ноги… Сдёрнутая кожа… Разделанная толстун на смену красивого, сильного парня… Он сверху скрипке играл, стишки сочинял… Вот некто бы написал, а неграмотный ты… Мать его сквозь двуха дня потом погребение во психушку увезли. Она убегала в ночь нате погост да пыталась свалиться сообща не без; ним. Не поезжай это! Мы были солдатами. Нас тама послали. Мы выполняли приказ. Военную присягу. Я стяг целовал…

– «Берегитесь, с тем кто такой малограмотный прельстил вас; поелику многие придут около именем Моим». Новый Завет. Евангелие через Матфея.

– Умники! Через чирик парение безвыездно стали умники. Все хотят чистенькими остаться. Да шагом марш ваш брат по сию пору к… матери! Ты ажно невыгодный знаешь, в качестве кого слух летит. Ты отнюдь не стреляла во человека… Я ни аза неграмотный боюсь… Плевать ми сверху ваши новые заветы, возьми вашу правду. Я свою правду на целлофановом мешке нёс… Отдельно голова, особняком руки, но… Сдёрнутая кожа… Да пойдемте ваша сестра целое к…! – И гудение на трубке, родственный получи далёкий взрыв.

Все-таки аз многогрешный жалею, который да мы из тобой со ним далеко не договорили. Может быть, сие был выше- перворазрядный герой, пораненный на самое сердце?..

«Не трогай! Это наше!!» – кричал он.

А сие тем временем чьё?!

* * *

«Ко ми пробивались только лишь голоса, в духе автор этих строк ни напрягался, голоса были кроме лиц. Они так уходили, в таком случае возвращались. Кажется, успел подумать: „Умираю“. И открыл глаза…

Я пришёл во себя во Ташкенте получай шестнадцатый число позднее подрыва. Голова болела с собственного шёпота, погромче шёпота балакать малограмотный мог. Позади поуже был кабульский госпиталь. В Кабуле ми вскрыли голова – после была каша, удалили мелкие кусочки костей, собрали сверху шурупы безо суставов левую руку. Первое чувство: раскаяние что до том, что-нибудь нуль безграмотный вернётся, далеко не увижу друзей, а самое обидное – безграмотный смогу залезть возьми турник.

Провалялся за госпиталям вне пятнадцати дней пара года. Восемнадцать операций – цифра перед общим наркозом. Про меня студенты курсовые писали: что-то у меня есть, что у меня нет. Сам выбриться безграмотный мог, брили ребята. Первый крат они вылили получай меня бутылку одеколона, а мы кричу: «Давайте другую! «Нет запаха. Я его отнюдь не слышу. Вытащили безвыездно с тумбочки: колбасу, огурцы, мёд, конфеты – околесица неграмотный пахнет! Цвет есть, влечение есть, а запаха нет. Чуть вместе с ума далеко не сошёл! Пришла весна, деревья зацвели, а автор этих строк однако сие вижу, а безвыгодный слышу. У меня вынули один вместе с половиной кубических сантиметра мозга, и, видно, какой-то средина был удалён, тот, со которым связаны запахи. Я равным образом не откладывая – высшая отметка парение как бабка прошептала – никак не слышу, в качестве кого пахнут цветы, зеленовато-коричневый дым, женские духи. Одеколон могу услышать, ежели аромат неотёсанный равно сильный, хотя пузырек надлежит впихнуть перед самый нос. Видно, оставшаяся пакет мозга взяла потерянную призвание бери себя.

В госпитале получил записка через друга. От него узнал, что такое? выше- бтр подорвался возьми итальянской фугасной мине. Он видел, наравне купно вместе с двигателем вылетел человек… Это был я…

Выписали меня, дали фантом – триста рублей, За лёгкое поранение подобает сто пятьдесят, вслед за тяжёлое – триста. Дальше живи что хочешь. Пенсия – гроши. Переходи возьми питание ко родителям. У мои отца минуя войны – война. Поседел, гипертоником стал.

На войне автор малограмотный прозрел, ваш покорнейший слуга стал понимать после. И весь закрутилось на обратную сторону…

Призвали меня во восемьдесят первом. Война шла уж двум года, однако получай «гражданке» что касается ней знали недовольно да говорили мало. В нашей семье считалось: разок верхи послало тама войска, значит, надо. Так рассуждал мои отец, соседи. Не помню, дай тебе кто-нибудь имел другое мнение. Даже нежный пол безграмотный плакали, по сию пору сие было ещё далече равно малограмотный страшно. Война равным образом невыгодный война, буде война, так какая-то странная, сверх убитых равно пленных. Ещё шишка на ровном месте безвыгодный видел цинковых гробов. Это следом наша сестра узнали, что-нибудь гробы поуже во городок привозили, только хоронили тайком, ночью, получи и распишись могильных плитах писали «умер», а никак не «погиб». Но ни одна душа малограмотный задавался вопросом: со ась? сие предисловий у нас стали загибаться девятнадцатилетние парни? От водки иначе говоря через гриппа, а может, апельсинами объелись. Плакали их близкие, а оставшиеся жили, наравне равным образом жили, разве их безграмотный коснулось. В газетах писали, зачем наши солдаты строят мосты, сажают аллеи дружбы, а наши люди в белых халатах лечат афганских женщин равно детей…

В витебской «учебке» отнюдь не было секретом, что такое? нас готовят во Афганистан. Вотан признался, в чем дело? боится, мол, нас вслед за тем всех перестреляют. Я стал его презирать. Перед самым отъездом ещё сам согласно себе отказался ехать: на первых порах обманывал – потерял комсомольский билет, плацкарта нашёлся, придумал – дев`ица у него рожает. Я считал его ненормальным. Мы ехали деять революцию! Так нам говорили. И наш брат верили. Представлялось впереди черт знает что романтическое.

…Пуля натыкается получай человека, твоя милость слышишь – его безграмотный забыть, ни из нежели никак не запутать – присущий хоть выжимай шлёпок. Знакомый хлопец вблизи падает собой вниз, на едкую, что пепел, пыль. Ты переворачиваешь его бери спину: во зубах зажата сигарета, которую всего-навсего что-нибудь дал ему… Она ещё горит… Первый единовременно действуешь по образу закачаешься сне: бежишь, тащишь, стреляешь, хотя шиш отнюдь не запоминаешь, потом боя никак не можешь рассказать. Все предлогом после стеклом… Как опасный спанье видишь. От испуга просыпаешься, а спохватиться ни аза неграмотный можешь. Чтобы постигнуть ужас, оказывается, нужно его запомнить, вжиться ко нему. Через двум – три недели через тебя прежнего ни плошки безграмотный остаётся, только лишь твоё имя. Ты – сие сделано никак не ты, а непохожий человек. И нынешний персона возле виде убитого уж невыгодный пугается, а бесконфликтно либо со досадой думает что до том, в качестве кого довольно его стаскивать со скалы сиречь стремиться соответственно жаре возьми себя до некоторой степени километров. Этот личность малограмотный представляет, а сделано знает, по образу пахнут для жаре вывернутые внутренности, равно как безвыгодный выстирывается зловоние человеческого кала равным образом крови… Как на грязной луже расплавленного металла скалятся обгоревшие черепа – так сказать порядочно часов туточки невыгодный кричали, а смеялись, умирая. Ему знакомо обострённое равным образом чужое наущение возле виде убитого: малограмотный меня! Это приблизительно памяти происходит. Вот такое превращение. Очень быстро. Почти со всеми.

Для людей возьми войне во смерти блистает своим отсутствием тайны. Убивать – сие без труда поднажимать получай спусковой крючок. Нас учили: остаётся живым тот, кто такой выстрелит первым. Таков норма войны. «Тут ваш брат должны оказываться в силах двум принадлежности – души шагать да сочно стрелять. Думать буду я», – говорил командир. Мы стреляли, несравненно нам прикажут. Я был приучен открыть огонь туда, пупок развяжется ми прикажут. Стрелял, отнюдь не жалел никого. Мог прихлопнуть ребёнка. Ведь со нами дальше воевали все: мужчины, женщины, старики, дети. Идёт стамбха вследствие кишлак. В первой машине глохнет мотор. Водитель выходит, поднимает капот… Пацан, полет десяти, ему ножом – на спину… Там, идеже сердце. Солдат лёг нате двигатель… Из мальчишки сито сделали… Дай во оный момент команду, превратили бы поселок во пыль… Каждый старался выжить. Думать было некогда. Нам но согласно восемнадцать – двадцать лет. К иностранный смерти пишущий эти строки привык, а собственной боялся. Видел, вроде ото человека во одну одну секунду ни ложки невыгодный остаётся, можно представить его совершенно отнюдь не было. И на пустом гробу отправляли для родину парадную форму. Чужой владенья насыпят, дабы потребный авторитет был…

Хотелось жить… Никогда что-то около никак не желательно жить, что там. Вернёмся изо боя, смеёмся. Я отродясь приближенно далеко не смеялся, наравне там. Старые анекдоты шли у нас следовать основной сорт. Вот даже если бы этот.

Попал фарцовщик получай войну. Первым делом выяснил, как много чеков есть расчет единственный полоняник «дух». В восемь чеков оценён. Через двум дня имеет смысл пылеподавление поблизости гарнизона: ведёт дьявол двести пленных. Друг просит: «Продай одного… Семь чеков дам». – «Что ты, дорого. Сам вслед за девять купил».

Сто разок хорэ кто-нибудь рассказывать, сто в один из дней будем смеяться. Хохотали по боли во животах через любого пустяка.

Лежит «дух» со словарём. Снайпер. Увидел три маленькие звёздочки – старший летешник – полста тысяч афгани. Щёлк! Одна большая пульсар – майор – двести тысяч афгани. Щёлк! Две маленькие звёздочки – прапорщик. Щёлк. Ночью коновод расплачивается: из-за старшего лейтенанта – одарить афгани, следовать майора – принести афгани. За… Что? Прапорщик? Ты а нашего кормильца убил. Кто сгущёнку, кто такой одеяла даёт? Повесить!

О деньгах говорили много. Больше, нежели в рассуждении смерти. Я синь порох малограмотный привёз. Осколок, что изо меня вытащили. И все. Брали фарфор, драгоценные камни, украшения, ковры… Кто получай боевых, когда-когда ходили во кишлаки… Кто покупал, менял… Рожок патронов ради косметический пакет – тушь, пудра, тени интересах любимой девушки. Патроны продавали варёные… Пуля варёная малограмотный вылетает, а выплёвывается изо ствола. Убить ею нельзя. Ставили ведра иначе говоря тазы, бросали патроны равно кипятили неуд часа. Готово! Вечером несли получи продажу. Бизнесом занимались командиры да солдаты, герои да трусы. В столовых исчезали ножи, миски, ложки, вилки. В казармах недосчитывались кружек, табуреток, молотков. Пропадали штыки через автоматов, зеркала от машин, запчасти, медали… В дуканах брали все, ажно оный мусор, в чем дело? вывозился с гарнизонного городка: консервные банки, старые газеты, ржавые гвозди, куски фанеры, целлофановые мешочки… Мусор продавался машинами. Вот такая сие была война…

Нас зовут «афганцами». Чужое имя. Как знак. Метка. Мы отнюдь не такие, во вкусе все. Другие. Какие? Я безграмотный знаю: кто такой я? Герой либо — либо дурак, для которого нужно пальцем показывать. А может, преступник? Уже говорят, аюшки? сие была политическая ошибка. Сегодня вполголоса говорят, завтрашний день громче. А ваш покорный слуга после этого ихор оставил… Свою… И чужую… Нам давали ордена, которые автор невыгодный носим… Мы ещё будем их возвращать… Ордена, полученные справедливо для нечестной войне… Приглашают выпирать на школе. А аюшки? рассказывать? О боевых действиях неграмотный будешь рассказывать. О том, в духе моя особа по этих пор боюсь темноты, что-нибудь упадёт – вздрагиваю? Как брали пленных, хотя перед мебель далеко не доводили? Их затаптывали. За целое один со половиной возраст ваш покорный слуга неграмотный видел ни одного душмана живого, лишь только мёртвых. О коллекциях засушенных человеческих ушей? Боевые трофеи… О кишлаках задним числом артиллерийской обработки, похожих сделано неграмотный получи и распишись жильё, а сверху разрытое поле? Об этом, почто ли, хотят заслышать на наших школах? Нет, нам нужны герои. А моя персона помню, на правах пишущий сии строки разрушали, убивали равным образом – строили, раздавали подарки. Все сие существовало где-то рядом, что-то распределить давно этих пор малограмотный могу. Боюсь сих воспоминаний… Ухожу, убегаю с них… Не знаю ни одного человека, кто такой бы вернулся оттоль равным образом малограмотный пил, невыгодный курил. Слабые сигареты меня далеко не спасают, ищу «Охотничьи», которые наш брат со временем курили. Мы их называли «Смерть для болоте».

Не пишите только лишь в отношении нашем афганском братстве. Его нет. Я во него далеко не верю. На войне нас объединил страх. Нас одинаково обманули, автор сих строк одинаково хотели пребывать равным образом одинаково хотели домой. Здесь нас соединяет то, ась? у нас нуль нет. У нас одна проблема: пенсии, квартиры, хорошие лекарства, протезы, мебельные гарнитуры… Решим их, равным образом наши клубы распадутся. Вот моя персона достану, пропихну, протолкну, выгрызу себя квартиру, мебель, холодильник, стиральную машину, самурайский «видик» – да все! Сразу довольно ясно, который ми во этом клубе свыше свершать нечего. Молодёжь ко нам отнюдь не потянулась. Мы непонятны ей. Вроде приравнены ко участникам Великой Отечественной войны, же те Родину защищали, а мы? Мы, зачем ли, во роли немцев – что-то около ми одинокий недоросль сказал. А да мы от тобой получи них злы. Они тута музыку слушали, от девушками танцевали, книжки читали, ноне да мы от тобой с годами сок сырую ели равно подрывались для минах. Кто после этого со мной неграмотный был, никак не видел, безвыгодный пережил, отнюдь не испытал – оный ми никто.

Через червон лет, если у нас вылезут наши гепатиты, контузии, малярии, ото нас будут избавляться… На работе, дома… Нас перестанут садить во президиумы. Мы по всем статьям будем во тягость… Зачем ваша книга? Для кого? Нам, кто такой оттоле вернулся, до сей времени непропорционально никак не понравится. Разве расскажешь все, во вкусе было? Как убитые верблюды равно убитые человечество лежат на одной луже крови, их мокрое дело перемешалась, А значительнее кому сие нужно? Мы по всем статьям чужие. Все, который у меня осталось, – сие мои дом, жена, ребёнок, которого возлюбленная поспешно родит. Несколько друзей оттуда. Больше моя особа никому безграмотный поверю…»

Рядовой, гранатомётчик

* * *

И на газетах писали: море совершил без пули ступайте да провёл учебную стрельбу… Мы читали, равно было обидно. Наш войско сопровождал машины. Машину дозволено отвёрткой пробить, для того пули возлюбленная – мишень. Каждый день-деньской на нас стреляли, нас убивали. Убили возле парня… Первого нате моих глазах… Мы ещё всего ничего знали наперсник друга… Из миномёта стреляли… В нем сидело бесчисленно осколков… Умирал долго… Нас узнавал. Но звал незнакомых нам людей…

Перед отправкой на Кабул малость отнюдь не подрался не без; одним, а его побратанец с меня его оттаскивает:

– Что твоя милость от ним ссоришься, симпатия грядущее летит на Афган!

Там у нас ввек эдак невыгодный было, дай тебе у каждого частный котелок, своя ложка. Вотан черепушка – совершенно навалимся, душа восемь. Но Афган – далеко не увлекательная история, неграмотный детектив. Лежит приколотый серв – тщедушное останки равно взрослые руки… Во эпоха обстрела просишь (кого просишь, малограмотный знаю, Бога просишь): пущай планета расступится да спрячет меня… Пусть утес расступится… Жалобно поскуливают изумительный сне минно-розыскные собаки. Их равно как убивали, ранили. Лежали рядом: убитые овчарки равно люди, забинтованные собаки равным образом люди. Люди минуя ног, собаки вне ног. Не разобрать, идеже получи снегу собачья кровь, идеже человеческая. Сбросят во одну кучу трофейное кортик – китайское, американское, пакистанское, советское, английское, – да сие все, в надежде тебя убить. Страх человечнее смелости, боишься, жалеешь, ежели и бы самого себя… Загоняешь испуг во подсознание. Не подмывает думать, что такое? будешь не стоять непрезентабельный равным образом чуточный из-за тысячу километров через дома. Уже во мир летают люди, а на правах убивали дружок друга тысячи парение назад, круглым счетом равно убивают. Пулей, ножом, камнем… В кишлаках наших боец вилами деревянными закалывали…

Вернулся на восемьдесят первом году. Все было нате ура. Выполнили мировой долг. Приехал во Москву утром, безвременно утром. Приехал возьми поезде. Дождаться вечера, ради кальпа терять, никак не мог. Добирался получи попутках: перед Можайска – возьми электричке, перед Гагарина – для рейсовом автобусе, после давно Смоленска – сделано получай перекладных. И через Смоленска по Витебска – получи и распишись фрахтовой машине. Всего шестьсот километров. Никто финансы безграмотный брал, нет-нет да и узнавали, что такое? изо Афгана. Последние неудовлетворительно километра – пешком.

Дома – букет тополей, звенят трамваи, дев`онька ест мороженое. И тополя, тополя цветут! А после натура – сие зелёная зона, с того места стреляют. Так желательно испытать берёзку равно синичку нашу. Как увижу ракурс впереди, постоянно в глубине сжимается – а кто такой затем после углом? Ещё годок боялся иссякнуть в улицу: бронежилета нет, каски нет, автомата нет, наравне голый. А заполночь сны… Кто-то во лобик целится… Такой калибр, что такое? полголовы снесёт… По ночам кричал… Бросался сверху стену… Затрещит светофон – у меня пот бери лбу: стреляют…

В газетах как и прежде писали: вертолётчик незнакомец совершил академический полет… Награждён орденом Красной Звезды… Тут автор в полном смысле слова «излечился». Афган вылечил меня ото иллюзии веры во то, почто до этого времени у нас правильно, сколько во газетах пишут правду, аюшки? до телевизору будто бы правду. «Что делать? Что делать?» – спрашивал аз многогрешный себя. Хотел держи самую малость решиться… Куда-то пойти… Выступить, сказать… Меня удержала мать: «Мы в такой мере живём всю жизнь…»

Рядовой, мотострелок

* * *

«Каждый число пишущий эти строки себя после этого говорила: „Дура я, дура. Зачем сие сделала?“ Особенно в ночное время появлялись такие мысли, в некоторых случаях неграмотный работала, а днём были другие: в качестве кого по всем статьям помочь? Раны страшные… Меня потрясало: с который сие радости такие пули? Кто их придумал? Разве засранец их придумал? Входное пройма – маленькое, а в утробе кишки, печень, селезёнка – совершенно посечено, разорвано. Мало убить, ранить, необходимо ещё принудить эдак мучиться… Они кричали всегда: „Мама!“ Когда болит… Когда страшно… Других имён пишущий эти строки неграмотный слышала…

Я во всяком случае хотела убыть изо Ленинграда, получи годок – два, так уехать. Умер ребёнок, позднее умер муж. Ничего далеко не держало меня во этом городе, наоборот, до этого времени напоминало, гнало. Там я не без; ним встречались… Здесь главнейший присест поцеловались… В этом роддоме автор родила…

Вызвал главврач:

– Поедете на Афганистан?

– Поеду…

Мне требуется было видеть, почто другим хуже, нежели мне. И ваш покорнейший слуга сие увидела.

Война, нам говорили, справедливая, я помогаем афганскому народу убрать не без; феодализмом да сотворить светлое социалистическое общество. О том, аюшки? наши ребята погибают, один раз умалчивалось, пишущий сии строки поняли так, что-то в дальнейшем несть инфекционных заболеваний – малярия, вентральный тиф, гепатит. Восьмидесятый год… Начало… Прилетели на Кабул… Под лазарет отдали английские конюшни. Ничего нет… Вотан ширка для всех… Офицеры выпьют спирт, обрабатываем раны бензином. Раны плохо заживают – бедно кислорода. Помогало солнце. Яркое свет убивает микробы. Первых раненых увидела во нижнем бельё да сапогах. Без пижам. Пижамы неграмотный быстро появились. Тапочки тоже. И одеяла…

Весь март здесь же, недалече палаток, сваливали отрезанные руки, ноги, остатки наших солдат, офицеров. Трупы лежали полуголые, вместе с выколотыми глазами, от вырезанными звёздами для спинах равно животах… Раньше на фильм по части гражданской войне такое видела. Цинковых гробов ещё невыгодный было. Ещё безвыгодный заготовили.

Тут начали понемногу задумываться: кто именно а мы? Наши сомнения малограмотный понравились. Тапочек, пижам невыгодный было, а уж развешивали привезённые лозунги, призывы, плакаты. На фоне лозунгов – худые, печальные лица наших ребят. Они остались во моем сознании такими навсегда…

Два раза во неделю – политическая учёба. Нас учили всегда время: благородный долг, лимит должна присутствовать для замке. Самая неприятная объект на армии – доносительство: властелин приказывал доносить. По каждой мелочи. На каждого раненого, больного. Это называется: испытывать настроение… Армия должна бытовать здоровой… Положено было «стучать» для всех. Жалеть не велено было. Но автор сих строк жалели, бери жалости после всё-таки держалось…

Спасать, помогать, любить. За сим ты да я ехали. Проходит какое-то время, равным образом ваш покорнейший слуга ловлю себя возьми мысли, в чем дело? ненавижу. Ненавижу таковой незлобивый равным образом лёгкий песок, обжигающий, в духе огонь. Ненавижу сии горы. Ненавижу сии низкорослые кишлаки, изо которых на кто хочешь час могут выстрелить. Ненавижу случайного афганца, несущего корзину вместе с дынями alias стоящего около своего дома. Ещё неизвестно, идеже они были этой ночью. Убили знакомого офицера, давеча лечившегося во госпитале… Вырезали двум палатки солдат… В другом месте была отравлена вода… Кто-то поднял красивую зажигалку, возлюбленная разорвалась на руках… Это а безвыездно наши мальчики гибли… Свои мальчики… Надо сие понять… Вы никак не видели обожжённого человека… Лица нет… Тела нет… Что-то сморщенное, покрытое жёлтой коркой – лимфатической жидкостью… Не крик, а рык из-под этой корки…

Там жили ненавистью, выживали ненавистью. А вчувствование вины? Оно пришло малограмотный там, а здесь, эпизодически моя персона ранее со стороны посмотрела получи и распишись это. За одного нашего убитого автор сих строк подчас убивали целенький кишлак. Там ми сие казалось справедливостью, на этом месте моя особа ужаснулась, вспомнив маленькую девочку, лежавшую во пыли минус рук, лишенный чего ног… Как сломанная кукла… А наша сестра ещё удивлялись, зачем они нас неграмотный любят. Они лежали на нашем госпитале… Даёшь женщине лекарство, а возлюбленная неграмотный поднимает для тебя глаз. Она тебе отроду отнюдь не улыбнётся. Это пусть даже обижало. Там обижало, после этого – нет. Здесь твоя милость поуже обычный человек, ко тебе возвратились всё-таки чувства.

Профессия у меня хорошая – спасать, симпатия меня равным образом спасла. Оправдала. Мы с годами были нужны. Не всех спасли, кого могли спасти, – смотри в чем дело? самое страшное. Могла защитить – неграмотный было нужного лекарства. Могла защитить – запоздало привезли (кто был во медротах? – плохо обученные солдаты, научившиеся токмо перевязывать). Могла избавить – невыгодный добудилась пьяного хирурга. Могла спасти… Мы безграмотный могли аж правду обоссать на похоронках. Они подрывались получи минах… От человека постоянно оставалось полведра мяса… А ты да я писали: погиб на автомобильной катастрофе, упал во пропасть, пищевое отравление. Когда их сделано стали тысячи, если на то пошло нам разрешили информировать правду родным. К трупам ваш покорнейший слуга привыкла. Но то, ась? сие человек, наш, родной, маленький, из сим не мочь было смириться.

Привозят мальчика. Он открыл глаза, посмотрел получи меня:

– Ну все… – И умер.

Трое суток его искали на горах. Нашли. Привезли. Он бредил: «Врача! Врача!» Увидел снежнобелый халат, подумал – спасён! А язя была несовместимая из жизнью. Я всего только после этого узнала, аюшки? сие такое: самострел во черепную коробку… У каждого с нас на памяти своё кладбище…

Даже на смерти они отнюдь не были равны. Почему-то тех, кто такой погиб во бою, жалели больше. Умерших во госпитале – меньше. А они где-то кричали, умирая… Помню, во вкусе умирал на реанимации майор. Военный советник. К нему пришла жена. Он умер у неё в глазах… И возлюбленная начатки сильно кричать… По-звериному… Хотелось створить по сию пору двери, чтоб ни одна душа неграмотный слышал… Потому в чем дело? рядом умирали солдаты… Мальчики… И их некому было оплакивать… Умирали они одни. Она была лишняя посреди нас…

– Мама! Мама!

– Я здесь, сынок, – говоришь, обманываешь. Мы стали их мамами, сёстрами. И завсегда желательно выгородить сие доверие.

Привезут солдаты раненого. Сдадут равно безграмотный уходят:

– Девочки, нам ни аза малограмотный надо. Можно всего только насидеться у вас?

А здесь, дома, у них близкие мамы, сестры. Жены. Здесь пишущий сии строки им отнюдь не нужны. Там они нам доверяли в таком случае касательно себе, сколько на этой жизни никому неграмотный расскажешь. Ты украл у товарища конфеты равно съел. Здесь сие чепуха. А затем – страшное отрезвление во себе. Человек во тех обстоятельствах просвечивался. Если твоя милость трус, так борзо становилось следовательно – трус. Если сие стукач, так зараз было видать – стукач. Если бабник, целое знали – бабник. Не уверена, признается ли кто-либо здесь, а в дальнейшем отнюдь не ото одного слышала: сразить может понравиться, лишать жизни – удовольствие. Знакомый сундук уезжал на Союз равно малограмотный скрывал: «Как мы обретаться в настоящий момент буду, ми но мертвить хочется?» Говорили об этом спокойно. Мальчики – не без; восторгом! – по образу сожгли кишлак, растоптали все. Они но невыгодный сумасшедшие были все? Однажды во крови для нам пришёл офицер, дьявол приехал из-под Кандагара. Вечером нужно прощаться, а дьявол закрылся во незначительный комнате да застрелился. Говорили, почто дугу был, никак не знаю. Тяжело. Тяжело прокуковать век кажинный день. Мальчик нате посту застрелился. Три часа получи и распишись солнце. Мальчик домашний, отнюдь не выдержал. Было целый ряд сумасшедших. Вначале они лежали во общих палатах, дальше поместили их отдельно. Они стали убегать, их пугали решётки. Вместе со всеми им было легче. Одного куда запомнила:

– Садись… Я спою тебе дембельскую… – Поёт-поёт равно заснёт.

Проснётся:

– Домой… Домой… К маме… Мне после этого жарко…

Все миг просился домой.

Многие курили. Анашу, марихуану… Кто ась? достанет… Становишься сильным, свободным ото всего. В первую ряд ото своего тела. Как как твоя милость получи и распишись цыпочках идёшь. Слышишь лёгкость во каждой клеточке. Чувствуешь произвольный мускул. Хочется летать. Как будто бы летишь! Радость неудержимая. Все нравится. Смеёшься по-над всякой ерундой. Слышишь лучше, знаешь ли лучше. Различаешь хлеще запахов, лишше звуков… Страна любит своих героев!.. В этом состоянии совсем нечего делать убивать. Ты обезболился. Жалости нет. Легко умирать. Страх уходит. Такое чувство, в чем дело? нате тебе бронежилет, который твоя милость бронированный…

Обкуривались да уходили на рейд… Я пара раза попробовала. В обеих случаях – в отдельных случаях своих, человеческих сил безграмотный хватало… Работала на инфекционном отделении. Должно взяться тридцатка коек, а лежит триста человек. Брюшной тиф, малярия… Им выдавали кровати, одеяла, а они лежали возьми голых шинелях, получи и распишись голой земле, на трусах. Наголо остриженные, а от них сыплются вши… Платяные… Головные… Такого количества вшей мы ни в жизнь безвыгодный увижу… Рядом на кишлаке афганцы ходили во наших больничных пижамах, от нашими одеялами нате голове где бы чалмы. Да, наши мальчики безвыездно продавали. Я их безвыгодный осуждаю, чаще никак не осуждаю. Они умирали ради три рубля на месяцочек – свой москаль получал восемь чеков во месяц… Три рубля… Их кормили мясом вместе с червями, ржавой рыбой… У нас у всех была цинга, у меня выпали весь передние зубы. Они продавали одеяла равным образом покупали анашу. Что-нибудь сладкое. Безделушки… Там такие яркие лавки, на сих лавках этак несть привлекательного. У нас ни плошки сего нет. И они продавали оружие, патроны… Чтобы самих себя убивать…

После итого вслед за тем автор этих строк другими глазами увидела свою страну.

Страшно было семо возвращаться. Как-то странно. Будто из тебя сорвали всю кожу. Я весь промежуток времени плакала. Никого невыгодный могла видеть, за вычетом тех, который затем был. С ними бы проводила число да ночь. Разговоры других казались суетой, вздором каким-то. Полгода беспричинно длилось. А об эту пору самочки на очереди ради мясом ругаюсь. Стараешься обитать нормальной жизнью, в духе скопидом «до». Но сие невыгодный получается. Я стала равнодушной ко себе, для своей жизни. Жизнь кончена, околесица опосля неграмотный будет. А у мужчин сие приживание ещё мучительнее. Женщина может зацепиться следовать быт, из-за чувство, а они возвращаются, влюбляются, у них рождаются дети, а безвыездно эквивалентно – афган с целью них больше всего. Мне самой не терпится разобраться: зачем так? Что а сие было? Зачем сие совершенно было? Почему в такой мере сие меня трогает? Там сие загонялось вовнутрь, туточки вылезло.

Их должно жалеть, сожалеть всех, который затем был. Я – совершеннолетний человек, ми было тридцатник лет, равным образом ведь какая ломка. А они – маленькие, они сносно далеко не понимают. Их взяли с дому, дали на рычаги орудие равно научили убивать. Им говорили, им обещали: идёте возьми святое дело. Родина вы безграмотный забудет. Теперь ото них отводят глаза: стараются вычеркнуть изо памяти эту войну. Все! И те, кто именно нас тама послал. Даже автор сих строк самочки подле встречах по сию пору реже говорим что до войне. Эту войну десятая спица малограмотный любит. Хотя моя особа предварительно этих пор плачу, рано или поздно играют пуштунский гимн. Полюбила всю афганскую музыку. Я её умереть и малограмотный встать сне слышу. Это равно как наркотик.

Недавно на автобусе встретила солдата. Мы его лечили. Он помимо правой шуршалки остался. Я его важно помнила, в свой черед ленинградец.

– Может, тебе, Серёжа, чем-нибудь помочь надо?

А возлюбленный зло:

– Да пошлепали вас все!

Я знаю, спирт меня найдёт, попросит прощения. А у него кто такой попросит? У всех, кто такой с годами был? Кого сломало? Не говорю по части калеках. Как необходимо неграмотный горячо пус народ, так чтобы отправлять его получи и распишись такое. Я об эту пору отнюдь не только лишь любую войну, моя особа мальчишеские драки ненавижу. И безвыгодный говорите мне, почто борение сия кончилась. Летом дохнет горячей пылью, блеснёт пессарий стоячей воды, язвительный аромат сухих цветов… Как пинок во висок… И сие хорэ желать нас всю жизнь…»

Медсестра

* * *

«Уже отдохнул с войны, отошёл – никак не передам всё-таки вроде было. Эту вибрация изумительный по всем статьям теле, эту ярость… До армии закончил автотранспортный техникум, равно меня назначили возить командира батальона. На службу малограмотный жаловался. Но стали у нас постоянно басить об ограниченном контингенте советских войск на Афганистане, ни одиночный политчас неграмотный обходился помимо этой информации: наши войска надёжно охраняют норма Родины, оказывают подспорье дружественному народу. Мы стали волноваться: могут для войну послать. Чтобы опередить окопный страх, нас решили, как бы автор в эту пору понимаю, обмануть. Вызывали ко командиру части равно спрашивали:

– Ребята, хотите трудиться получай новеньких машинах?

Разумеется, на нераздельно голос:

– Да! Мечтаем.

Дальше следовало:

– Но спервоначала ваша милость должны полететь получи целину да помочь прибрать хлеб.

Все согласились.

В самолёте нехотя услышали ото лётчиков, в чем дело? летим на Ташкент. У меня бессознательно возникли сомнения: возьми целину ли ты да я летим? Сели подлинно на Ташкенте. Строем отвели во огороженное проволокой площадь возле ото аэродрома. Сидим. Командиры ходят какие-то возбуждённые, шепчутся посреди собой. Подоспело срок обеда, для нашей стоянке сам вслед за другим подтаскивают ящики вместе с водкой.

– В колонну в соответствии с двоечка ста-а-ановись!!

Построили да тута а объявили, что, мол, при помощи серия часов ради нами прилетит самолёт – автор направляемся во Республику афган осуществлять особенный военный долг, присягу.

Что туточки началось! Страх, испуг превратили людей во животных – одних во тихих, других на разъярённых. Кто-то плакал ото обиды, один человек впал на оцепенение, на состояние ото невероятного, гнусного обмана, совершенного надо нами. Вот чтобы чего, оказывается, приготовили водку. Чтобы кризис миновал равно элементарнее вместе с нами поладить. После водки, при случае на голову ударил ещё да хмель, кое-кто солдаты пытались убежать, бросались состязаться ко офицерам. Но отряд оцепили солдаты других частей, они стали утеснять всех ко самолёту. В самолёт нас грузили, на правах ящики, забрасывали во железное нескладица брюхо.

Так ты да я оказались во Афганистане. Через будень ранее видели раненых, убитых. Услышали слова: «разведка», «бой», «операция». Мне кажется, со мной случился потрясение с просто-напросто происшедшего, автор стал приезжать во себя, понимать чеканно окружающее всего лишь вследствие ряд месяцев.

Когда моя баба спросила: «Как человек попал на Афганистан? „– ей ответили: „Изъявил добровольное желание“. Такие ответы получили постоянно наши матери равным образом жены. Если бы моя жизнь, моя ихор понадобились к большого дела, ваш покорнейший слуга самовольно сказал бы: „Запишите меня добровольцем!“ Но меня в двойном размере обманули: ми ещё малограмотный сказали правду, какая сие война, – правду аз многогрешный узнал помощью восемь лет. Лежат на могилах мои братва равным образом малограмотный знают, почто их обманули не без; этой подлой войной. Я от времени до времени им аж завидую: они отроду об этом неграмотный узнают. И их свыше сейчас никак не обманут…“

Рядовой, левак

* * *

«Муж служил долгое промежуток времени во Германии, кроме – на Монголии. Очень скучала сверх Родины. Двадцать планирование моих прошли за исключением Родины, которую аз многогрешный любила безудержной любовью. И автор написала на важный штаб, что-то всю бытье ради границей, ась? более безграмотный могу. Прошу помочь вернуться домой…

Мы поуже сели во поезд, а пишущий эти строки постоянно отнюдь не верила. Каждую подождите спрашивала у мужа:

– Мы едем во Советский Союз? Ты меня безвыгодный обманываешь?

На первой станции взяла на руку кусочек единокровный земли, смотрю сверху неё равно улыбаюсь – родная! Я её ела, поверьте. Умывала ею лицо.

Юра у меня был старшенький. Нехорошо матери на этом признаваться, же автор этих строк любила его чище всех. Больше, нежели мужа, больше, нежели второго сына. Он был маленький, автор этих строк спала равным образом держала его после ножку. Не могла себя представить: вроде сие пишущий эти строки побегу во кино, а сына оставлю со кем-то. Брала его, трехмесячного, ряд бутылочек молока, да автор отправлялись на кино. Могу сказать, что такое? мы всю житьё-бытьё была со ним. Воспитывала его исключительно по мнению книгам, в соответствии с идеальным образам: Павка Корчагин, Лега Кошевой, Зойка Космодемьянская. В первом классе знал по памяти отнюдь не сказки, безграмотный детские стихи, а целые страницы изо «Как закалялась сталь» Николая Островского. Учительница была на восторге:

– Кто твоя мама, Юра? Ты поуже беспричинно несть прочитал.

– Моя маменька работает во библиотеке.

Он знал идеалы, же малограмотный знал жизни. Я тоже, столько планирование живя на почтительном расстоянии ото Родины, воображала, аюшки? бытье состоит с идеалов. Вот случай. Мы ранее вернулись во родные места, жили на Черновцах. Юра учился на военном училище. Однажды на двуха часа ночи – звонок на дверь. Стоит получай пороге он.

– Ты, сынок? Что эдак поздно? Почему на дождь? Мокрый весь…

– Мама, аз многогрешный приехал тебе сказать: ми тяжко жить. То, чему твоя милость учила… Ничего сего нет… Откуда твоя милость сие весь взяла?.. А сие только лишь начало. Как мы буду населять дальше?..

Всю Нокс ты да я из ним просидели возьми кухне. О нежели моя особа могла говорить? Опять что касается книга же: долгоденствие прекрасна, гоминидэ хорошие. Все правда. Он меня тихомолком слушал. Утром уехал на училище.

Не раз в год по обещанию автор этих строк настаивала:

– Юра, бросай училище, айда во партикулярный институт. Твоё поле там. Я но вижу, в качестве кого твоя милость мучаешься.

Он малограмотный был доволен своим выбором, благодаря тому что в чем дело? военным стал случайно. Из него был в состоянии выйти благообразный историк. Учёный. Жил спирт книгами: «Какая прекрасная местность – Древняя Греция». А на десятом классе получи и распишись зимних каникулах поехал во Москву. Там у меня живёт брат, полковник на отставке. Юра вместе с ним поделился: «Хочу подвизаться во заведение в спокойный факультет». Тот безграмотный одобрил:

– Ты добросовестный парень, Юра. Быть философом на наше пора тяжело. Надо болтать себя равно других. Будешь басить правду, угодишь ради решётку сиречь на винтиков не хватает дом.

И весною Юра решает:

– Мама, малограмотный спрашивай меня ни об чем. Я буду военным.

Я видела на военном городке цинковые гробы. Но в этом случае – сам до себе сынок на седьмом классе, видоизмененный – совершенно маленький. Надеялась: нонче они вырастут, борение кончится. Разве кампания может составлять эдакий длинной? «А симпатия оказалась длиной на школу, также десятеро лет», – сказал черт знает кто получи Юриных поминках.

Выпускной сумерки во училище. Сын – офицер. Но автор безграмотный понимала, как бы сие Юре требуется бросьте бог знает куда уезжать. Не представляла получи момент своей жизни минуя него.

– Куда тебя могут послать?

– Попрошусь во Афганистан.

– Юра!!!

– Мама, твоя милость меня воспитала таким, в эту пору неграмотный вздумай перевоспитывать. Ты по совести меня воспитала. Все те выродки, которых пишущий эти строки встречал во жизни, – никак не выше- национальность равным образом безграмотный моя Родина. Я поеду во Афганистан, дабы показать им, зачем на жизни лакомиться высокое, который неграмотный на нос нужен к счастья лишь затурканный мясом холодильник.

Он малограмотный единодержавно просился на Афганистан, числа мальчиков подавало рапорт. Все они – с хороших семей: так батюшка ведущий колхоза, так учитель…

Что пишущий эти строки могла заметить своему сыну? Что Родине сие отнюдь не нужно? А те, кому спирт хочет вещь доказать, вроде считали, что-то около равно будут считать, мол, на афган едут всего только вслед за тряпками, ради чеками. За орденами, вслед карьерой… Для них Зося Космодемьянская – фанатичка, а невыгодный идеал, поелику почто неизвращенный индивидуальность получай такое малограмотный способен…

Не знаю, почто со мной произошло: плакала, умоляла. Призналась ему во том, во нежели хозяйка себя боялась признаться, – во своём поражении либо прозрении, малограмотный знаю, в духе сие назвать.

– Юрочка, общежитие нимало малограмотный такая, в качестве кого пишущий эти строки тебя учила. И неравно мы узнаю, почто твоя милость на Афганистане, выйду сверху площадь, получи лобное место… Оболью себя бензином да сожгу. Тебя убьют в дальнейшем отнюдь не из-за Родину… Тебя убьют неведомо вслед за что… Разве может Родина откомандировывать в погибель своих лучших сыновей не принимая во внимание великой идеи? Что а сие после Родина?..

И дьявол обманул меня, сказал, что такое? поедет на Монголию. Но моя особа знала: сие но муж сын, симпатия хорэ на Афганистане.

В ведь а момент ушёл во армию Гена, моего младший. Я из-за него была спокойна, возлюбленный вырос другим. Их вековечный пререкание из Юрой.

Юра:

– Ты, Гена, недовольно читаешь. Никогда отнюдь не увидишь у тебя книгу получай коленях. Всегда гитара…

Гена:

– Я безвыгодный хочу взяться таким, вроде ты. Я хочу бытовать во вкусе все.

Они уехали, моя персона перешла ко ним во детскую. Потеряла прибыль ко всему, помимо их книг, их вещей, их писем. Юра писал относительно Монголии, же эдак запутывался на географии, почто моя особа поуже далеко не сомневалась, идеже он. Днём равно под покровом ночи перебирала свою жизнь. Резала себя объединение кусочкам. Эту ноталгия безвыгодный вручить никакими словами, неважнецкий музыкой. Я хозяйка его тама отправила. Сама!

…Входят какие-то чужие люди, сообразно их лицам вмиг ловлю – они принесли ми беду. Отступаю на комнату. Остаётся последняя страшная надежда:

– Гена?!

Они отводят глаза. А пишущий эти строки ещё крата готова уступить им одного сына, ради избавить другого.

– Гена?!

Тихо-тихо черт знает кто изо них произнёс:

– Нет, Юра…

Дальше безвыгодный могу… Не могу дальше… Два лета мы умираю… Я вничью невыгодный больна, а пишущий эти строки умираю. Все пикния у меня мёртвое… Я безграмотный сожгла себя получи и распишись площади… Муж безграмотный отнёс да неграмотный бросил им на ряшка партбилет… Мы, наверное, поуже умерли… Только пустое место об этом безграмотный знает… Мы самочки об этом неграмотный знаем…»

Мать

* * *

«Сразу моя особа себя убедил: „Я по сию пору забываю… Я постоянно забываю…“ У нас во семье – запрещение возьми эту тему. Жена с годами поседела во сороковушка лет, у дочери были длинные волосы, в ту же минуту носит короткую стрижку. Во момент ночных обстрелов Кабула никак не могли её добудиться равно тянули вслед за косы. А посредством цифра возраст меня снег держи голову понесло, понесло… Хочу говорить… И накануне зашли случайные гости, далеко не могу себя остановить… Принёс альбом… Показал слайды: зависают по-над кишлаком „вертушки“… Кладут для паланкин раненого, недалеко – его оторванную ногу во кроссовке… Пленные, приговорённые для расстрелу, бесхитростно смотрят на объектив, чрез червон минут их поуже никак не будет… Аллах акбар! 0 Аллах всемогущий. Оглянулся: мужской элемент в балконе курят, прекрасный пол удалились нате кухню. Сидят всего лишь их дети. Подростки. Этим любопытно. Не понимаю, ась? со мной творится? Хочу говорить. Отчего вдруг? Чтобы ничто никогда в жизни неграмотный забыть…

Как было тогда, аюшки? моя особа чувствовал если на то пошло – невыгодный передам. Я, может, смогу оповестить в отношении своих чувствах помощью четверка года. Через цифра полет постоянно довольно звенеть иначе, может быть, разобьётся вдребезги.

Была какая-то злость. Досада. Почему моя особа в долгу ехать? Почему для ми сошлось? Но ощутил нагрузку, отнюдь не сломался – сие дало удовлетворение. Начинаешь мылиться из самой мелочёвки: экой ножик не без; из себя взять, экий бритвенный прибор… Собрался… И тогда олигодон невтерпёж: быстрее столкнуться вместе с неизвестным, дабы невыгодный прошёл подъем, вышина чувств. Схема получается… Это вас расскажет первый встречный да каждый… А у меня холод иначе мыло прошибает… И ещё экий момент: от случая к случаю самолёт приземлился, оскопление равно во ведь а времена наущение – в тот же миг по сию пору начнётся, увидим, пощупаем, поживём этим.

…Стоят трое афганцев, что касается чем-то разговаривают, смеются. Пробежал по-под торговых рядов испачканный мальчишка, нырнул неизвестно куда на толстые одежда по-под прилавок. Уставился бери меня немигающим зелёным глазом попугай, Я смотрю равным образом невыгодный понимаю, что такое? происходит… Они невыгодный прерывают разговора… Тог, зачем задом ко мне, поворачивается… И мы смотрю получай ствол пистолета… Пистолет поднимается… поднимается… Вот отверстие… Я его вижу. Одновременно автор этих строк слышу заковыристый щелчок, равным образом одновр`еменно меня нет… Я нахожусь во одно равным образом ведь но пора равным образом в области ту, равным образом по мнению эту сторону… Но моя особа ещё ие лежу, а стою. Хочу не без; ними говорить, невыгодный могу: а-а-а-а…

Мир проявляется медленно, по образу фотография… Окно… Высокое окно… Что-то белое равно в некоторой степени большое, грузное на этом белом… Очки мешают ми распознавать лицо… С него падает пот… да перлы пота меня очень ударяют за лицу… Поднимаю неподъёмные вежды равно слышу облегчённый вздох:

– Ну все, собеседник подполковник, вернулся изо «командировки».

Но кабы мы подниму голову, несмотря на то бы поверну её, у меня черт знает куда провалится мозг. Опять ныряет во толстые вещи около стол мальчишка… Уставился сверху меня немигающим зелёным глазом попугай… Стоят трое афганцев… Тот, зачем задом ко мне, поворачивается… И аз многогрешный упираюсь взглядом на пушка пистолета… Вот отверстие… Я его вижу… Теперь автор этих строк отнюдь не жду знакомого щелчка… Кричу: «Я приходится тебя убить! Я полагается тебя убить!..»

Какого цвета крик? Какого вкуса? А какого цвета кровь? В госпитале – возлюбленная красная, для сухом песке – серая, в скале – ярко-синяя для вечеру, сделано никак не живая… Из бедственно раненного человека кровопролитие вытекает быстро, во вкусе изо разбитой банки… И засранец тухнет… тухнет… Одни ставни впредь до конца блестят равно смотрят мимо тебя… Упорно неизвестно куда мимо…

За всё-таки заплачено. За до сей времени нами заплачено. Сполна.

Вы постойте возьми третий полюс исподнизу – бесконечные, далеко не достать, поднимитесь в самолёте – внизу перевёрнутые сфинксы лежат. Понимаете, в отношении нежели я? О времени. О расстоянии в среде событиями. Тогда пусть даже мы, участники, безграмотный знали, что-нибудь сие следовать война. Не путайте меня сегодняшнего со мной вчерашним, из тем, кто именно во семьдесят девятом был там. Да, пишущий эти строки этому верил! А на восемьдесят третьем приехал на Москву. Тут жили так, вели себя так, равно как предлогом нас с годами невыгодный было. И войны дерьмовый невыгодный было. Я шёл в области Арбату равно останавливал людей:

– Сколько парение идёт поход на Афганистане?

– Не знаю…

– Сколько планирование идёт война…

– Не знаю, на хренища сие вам?

– Сколько лет?

– Кажется, неудовлетворительно года…

– Сколько лет…

– А что, затем война? На самом деле?

Что пишущий сии строки до сей времени думали тогда? Что? Молчите?! Я как и молчу. Старая китайская толковость гласит: «Достоин всяческого презрения охотник, хвастающийся у ног сдохшего льва. И достоин всяческого уважения охотник, хвастающийся у ног поверженного льва». Кто-то может беседовать об ошибках. Правда, безграмотный знаю: кто? Но ваш покорнейший слуга – нет. Меня спросят: «Почему вам молчали тогда? Ведь ваш брат были никак не мальчик. Вам было лишенный чего малого полтинник лет».

Понимаете ещё что: моя особа с годами стрелял, равным образом во так а эпоха ваш покорный слуга уважаю таковой народ. И хоть его люблю. Мне нравятся его песни, его молитвы: спокойные равно бесконечные, во вкусе его горы. Но вишь аз многогрешный – буду бросать всего что касается себя – с открытой душой верил, что такое? гэр похуже пятиэтажного дома, сколько минуя унитаза блистает своим отсутствием культуры. И я завалим их унитазами равным образом построим каменные дома… И автор сих строк привезли им столы про кабинетов, графины с целью воды, равно красные скатерти ради официальных заседаний, да тысячи портретов Маркса, Энгельса, Ленина. Они висели закачаешься всех кабинетах, по-над головой каждого начальника. Мы привезли им чёрные «Волги». И наши тракторы, равно наших племенных бычков. Крестьяне (дехкане) невыгодный хотели вынимать землю, которую им дарили, благодаря этому сколько возлюбленная принадлежит Аллаху. Как изо космоса, смотрели получай нас проломленные черепа мечетей…

Мы ни в жизнь безграмотный узнаем, во вкусе лесной санитар видит мир. Найдите об этом у Энгельса. А у востоковеда Спенсерова: «Афганистан запрещается купить, его не запрещается перекупить». Утром закуриваю сигарету: возьми пепельнице сидит маленькая, равно как майский жук, ящерица. Возвращаюсь вследствие порядочно дней: ящерка сидит для пепельнице на пирушка а позе, ажно головку ещё малограмотный повернула. Понял: видишь симпатия – Восток. Я червон в один из дней исчезну равным образом воскресну, разобьюсь равно поднимусь, а возлюбленная ещё малограмотный успеет своей крошечной головки повернуть. По их календарю – тысяча триста шестьдесят пятый год…

Вот аз многогрешный сижу дома, на кресле, у телевизора. Могу ли ваш покорный слуга решить человека? Да моя особа да мухи безграмотный убью! У меня прежде этих пор живую курицу не без; базара благоверная режет. Первые дни, даже если месяцы, пули срезают ветки тутовника – чувствование нереальности… Психология боя иная… Бежишь равно ловишь цель… Впереди… Боковым зрением… Я малограмотный считал, как долго автор убил… Но бежал… Ловил цель… Здесь… Там… Живую движущуюся цель… И самостоятельно равным образом был целью… Мишенью… Нет, из войны далеко не возвращаются героями… Оттуда не велено вернуться героем…

За всегда заплачено. За целое нами заплачено…

Вы представляете себя да любите солдата сороковник пятого года, которого любила все Европа. Наивный, простоватый, не без; широким поясом. Ему ни плошки никак не надо. Ему нужна счастье да – домой! А настоящий солдат, тот или иной вернулся во ваш подъезд, получай вашу улицу, – другой. Этому солдату нужны были брюки равным образом магнитофон. Ещё древние говорили: никак не будите спящую собаку. Не давайте человеку нечеловеческих испытаний. Он их малограмотный выдержит.

Своего любимого Достоевского тама заглядывать неграмотный мог. Мрачно. Таскал после лицом фантастику. Брэдбери. Кто хочет пробывать вечно? Никто.

Но во всяком случае было же. Было! Помню… В тюрьме ми показали главаря, во вкусе я в то время называли, банды. Лежит для железной кровати равно читает… Знакомый письменный переплёт… Ленин: «Государство да революция»…»Жаль, – сказал, – далеко не успею прочитать. Может, мои мелюзга прочтут…»

Сгорела школа. Осталась одна стена. Каждое утро будущее страны приходят получи нравоучение равно пишут для ней угольками, оставшимися впоследствии пожара. После уроков стену белят известью. И симпатия паки похожа получи очищенный плита белой бумаги…

Привезли изо «зелёнки» лейтенанта помимо рук равно кроме ног. Без только мужского. Первые слова, которые некто произносит потом шока: «Как с годами мои ребята?»…

За до сей времени заплачено. И наша сестра заплатили в большинстве случаев всех. Больше вас.

Нам нисколько никак не надо, автор по сию пору прошли. Выслушайте нас да поймите. А всё-таки привыкли ко действию – предоставить лекарство, наделить пенсию, предоставить квартиру… Это «дайте» оплачено бесценный валютой – кровью. Но наша сестра ко вас получи треба пришли… Мы исповедуемся… Не забудьте об тайне исповеди…»

Военный визирь

* * *

«Нет, все же хорошо, что такое? круглым счетом кончилось. Поражением. У нас лупилки откроются…

Невозможно растрепать все, в духе было. Это иллюзия. Было то, что такое? было, со временем зачем осталось то, сколько мы увидел равно запомнил, поуже токмо доля с целого, а ниже появится то, зачем смогу рассказать. А в угоду кого? Ради Алёшки, тот или другой умер у меня получи руках – восемь осколков на живот… Мы спускали его со гор восемнадцать часов… Семнадцать часов возлюбленный жил, получи восемнадцатом – умер… Ради Алёшки вспомнить? Но сие токмо вместе с точки зрения религии человеку что-нибудь нужно. Я лишше верю, в чем дело? им отнюдь не больно, неграмотный бояться равным образом невыгодный стыдно. Тогда к чему ворошить? Хотите вызнать у нас об каких-то идеалах? Вы, наверное, принимаете нас после других? Поймите, хоть в петлю полезай во заграничный стране, воюя бог ведает вслед за что, завоевать какие-то идеалы. Там автор сих строк были одинаковые, хотя неграмотный были единомышленниками. Одинаковыми нас делало то, ась? автор могли порешить да убивали. Но случаю ни аза малограмотный стоило обменять там-сям тех, кто такой после этого был, равным образом тех, кто именно в дальнейшем малограмотный был. Мы безвыездно разные, же автор сих строк вдоль-поперек один в одного – равным образом с годами равным образом здесь.

Помню, во шестом иначе седьмом классе англичанка русской литературы вызвала для доске:

– Кто твой желанный герой: Чапаев либо Павлуха Корчагин?

– Гек Финн.

– Почему Гек Финн?

– Гек Финн, когда-когда решал – отморозить беглого негра Джима либо — либо полыхать вслед него во аду, – сказал себе: «Ну да враг от ним, буду теплиться во аду» – да Джима неграмотный выдал.

– А кабы бы Джим был белый, а твоя милость красный? – спросил позднее уроков Алёшка, муж друг.

Так всю житьё-бытьё равно живём – белые равно красные, который безвыгодный из нами, оный наперекор нас.

Под Баграмом зашли на кишлак, попросили поесть. По их законам, кабы персона во твоём доме равно голодный, ему грешно отказать во горячей лепёшке. Женщины посадили нас следовать верстак да покормили. Когда ты да я уехали, сих женщин равно их детей селение перед смерти закидал камнями равно палками. Они знали, в чем дело? их убьют, хотя весь так же нас никак не выгнали. А наш брат для ним со своими законами… В шапках заходили на мечеть…

Зачем приневоливать меня вспоминать? Это постоянно беда интимное: да ранний моего убитый, равным образом моя собственная ихор держи лёгком песке, равно высокая корнет верблюжьей головы, качнувшаяся потребно мной прежде, нежели аз многогрешный потерял сознание. И на ведь но срок ваш покорный слуга после этого был в духе все. За всю свою живот автор сам объединение себе крат отказался бытовать что все… В детском садике нас заставляли схватываться следовать шуршики равно шагать парами, а ваш покорнейший слуга любил нарушать верность один. Молодые воспитательницы какое-то эпоха терпели мои выходки, хотя проворно одна с них вышла замуж, уехала, награду неё для нам привели тётю Клаву.

– Бери вслед за руку Серёжу, – подвела ко ми другого мальчика тётя Клава.

– Не хочу.

– Почему твоя милость отнюдь не хочешь?

– Люблю блудить один.

– Делай, на правах делают безвыездно послушные мальчики равным образом девочки.

– Не буду.

После прогулки тётя Клава раздела меня, инда трусишки сняла равным образом маечку, отвела равно оставила получай три часа во несущественный тёмной комнате. Назавтра ваш покорный слуга шёл от Серёжей следовать руку, пишущий эти строки стал в духе все. В школе – разряд решил, на институте – котировка решил, бери заводе – виа решил. Всюду следовать меня решали. Мне внушили, в чем дело? одиночный смертный ни плошки далеко не может. В какой-то книге наткнулся для пустословие «убийство мужества». Когда отправлялся туда, нет слов ми нет причины было убивать: «Добровольцы, банан шага вперёд». Все двоечка шага вперёд, равно ваш покорнейший слуга – двушник шага вперёд.

В Шинданде видел двух помешавшихся наших солдат, они до сей времени сезон «вели» трактация из «духами». Они им объясняли, аюшки? такое строй по части учебнику истории вслед за десятый класс…»А рукоделие во том, в чем дело? истукан был пустой, равно саживались на нем жрецы говорить мирянам». Дедушка Крылов. А раз во школу, ми парение одиннадцать было, пришла «тётя снайпер», которая убила семьдесят восемь «дядей фрицев». Вернулся домой, заикался, ночной порой поднялась температура. Родители решили: грипп. Заразная болезнь. Неделю на родине просидел. Любимого своего «Овода» читал.

Зачем вымогать меня вспоминать? Я домашние довоенные джинсы, рубашки отнюдь не пелена носить, сие была костюм чужого, незнакомого ми человека, даже если симпатия сохраняла выше- запах, что уверяла мать. Того человека уж нет, возлюбленный отнюдь не существует. Этот другой, кой в настоящее время я, носит ту но фамилию. Но неграмотный пишите его фамилию… Мне все же нравился оный стержневой человек. «Падре, – спросил Овод у Монтанелли, – об эту пору ваш Бог удовлетворён? «Кому ми распихать сии слова? Как гранату…

Рядовой, пушкарь

* * *

«Как пишущий эти строки семо попала? Очень просто. Верила всему, что такое? писали во газетах. Я себя говорила: „Раньше похождения совершали, были способны для самопожертвование, а пока что наша молодёжь никуда отнюдь не годится. И автор такая же. Там война, а пишущий эти строки себя бельё шью, причёску новую придумываю“. Мама плакала: „Умирать буду – малограмотный прощу. Я малограмотный интересах того вам рожала, с намерением провожать в последний путь поверстно руки, ноги“.

Из первых впечатлений? Пересылка во Кабуле – колючая проволока, солдаты от автоматами, собаки лают. Одни женщины. Сотни женщин. Приходят офицеры, выбирают, кто такой посимпатичнее, помоложе. Откровенно. Меня подозвал майор:

– Давай отвезу на личный батальон, ежели тебя безвыгодный смущает моя машина.

– Какая машина?

– Из-под груза «двести»…

Я еще знала, зачем «груз двести» – сие убитые, сие гробы.

– Гробы есть?

– Сейчас выгрузят.

Обыкновенный «КамАЗ» со брезентом. Гробы бросали, на правах ящики из патронами. Я ужаснулась. Солдаты поняли: «Новенькая». Приехали во часть. Жара шестьдесят градусов. В туалете мух столько, зачем могут взвихрить тебя бери крыльях. Душа – нет. Я – единственная женщина.

Через двум недели вызвал комбат:

– Ты будешь водиться со мной…

Два месяца отбивалась. Водан разок малость гранатой безграмотный бросила, на другой породы – из-за панга ухватилась. Наслушалась: «Выбираешь превыше звёздами… Чай вместе с маслом захочешь – хозяйка придёшь…» Никогда заранее далеко не материлась, а тут:

– Да мотай отсюда твоя милость отсюда…

У меня мат-перемат, огрубела. Перевели во Кабул, дежурной на гостиницу. Первое эпоха получай всех зверем кидалась. Смотрели вроде получи ненормальную.

– Чего твоя милость бросаешься? Мы кусаться невыгодный собираемся.

А ваш покорный слуга иначе безграмотный могла, привыкла защищаться.

Позовёт кто-нибудь:

– Зайди чаю попить.

– Ты меня зовёшь для чашку чая не ведь — не то возьми палку чая?

Пока у меня отнюдь не появился мой… Любовь? Таких слов после этого безвыгодный говорят. Вот знакомит спирт меня со своими друзьями:

– Моя жена.

А мы ему держи ухо:

– Афганская.

Ехали держи бэтээре. Я его на лицо прикрыла, но, для счастью, слух – на люк. А дьявол сидел спиной. Вернулись, написал жене о мне. Два месяца никак не получает с дому писем.

…Люблю направляться пострелять. Полностью поголовно секс-шоп выпускаю одной очередью. Мне становится легче.

Одного «духа» самочки убила. Выехали на горы, подышать, полюбоваться. Шорох ради камнем, меня током назад, равным образом ваш покорный слуга – очередь. Первая. Подошла, посмотрела: сильный, изящный молодой человек лежал…

– С тобой не возбраняется во разведку, – сказали ребята. Я что на витрине задрала. Им ещё понравилось, ась? аз многогрешный безграмотный полезла ко нему на сумку после вещами, а взяла всего только пистолет. Потом они всю посторонись меня сторожили – нечаянно замутит, дурно начнёт. Ничего…

Пришла, открыла холодильник равно бесчисленно съела, в такой мере много, аюшки? а второй однажды ми бы сего держи неделю хватило. Нервное расстройство. Принесли бутылку водки. Пила, малограмотный пьянела. Жуть брала: промажь я, да моя родимая получила бы «груз двести».

Я хотела взяться нате войне, хотя безвыгодный держи этой, а бери Великой Отечественной.

Откуда бралась ненависть? Очень просто. Убили товарища, а твоя милость от ним был рядом, ел с одного котелка. И видишь дьявол лежит всё обгоревший. Сразу постоянно понятно. Тут будешь бросать по сумасшествия. Мы невыгодный привыкли того же мнения что касается больших вопросах: кто такой сие затеял? Кто виноват? Любимый свой стеб сверху эту тему. У армянского радиовещание спрашивают: что-нибудь такое политика? Армянское радиостанция отвечает: ваша милость слышали, на правах писает комар? Так стратегия – сие ещё тоньше. Пусть власть политикой занимается, а шелковица людишки видят деньги равным образом звереют… Видят, как бы обгоревшая шевро сворачивается во трубочку, аккуратно лопнувший капроновый чулок… Жуть, когда-никогда животных убивают… Расстреливали караван, возлюбленный вёз оружие. Людей расстреливали отдельно, ишаков – отдельно. Они одинаково молчали равно ждали смерти. Раненый осел кричал, в духе так сказать по части железу тянули чем-то железным. Скрипуче так…

У меня на этом месте другое лицо, второй голос. Можете представить, какие пишущий сии строки здесь, девчонки, даже если сидим да говорим:

– Ну да дурак! Поссорился со сержантом равно ушёл ко «духам» Стрельнул бы, равно все. Списали бы сверху боевые потери.

Откровенный разговор. Ведь оставшиеся офицеры думали, аюшки? тут, наравне во Союзе: позволительно бить солдата, оскорбить… Таких находили убитыми… В бою на спину выстрелят… Пойди докажи.

На заставах во горах ребята ни одной души годами отнюдь не видят. Вертолёт три раза на неделю. Я приехала. Подошёл капитан:

– Девушка, снимите фуражку. – А у меня были длинные волосы. – Я общностный годок неграмотный видел женщину.

Все солдаты высыпали с траншей, смотрели.

А на бою меня закрыл на лицо сам сообразно себе солдат. Сколько мы буду жива, буду его помнить. Он меня никак не знал, некто сие нашел всего потому, ась? ваш покорнейший слуга – женщина. Такое забудешь? И идеже твоя милость во обычной жизни проверишь, сможет ли тебя затуманить собой человек? Тут лучшее – ещё лучше, плохое – ещё хуже. Обстреливают… И рядовой крикнул ми какую-то пошлость. Грязную. И его убило, отрезало половину головы, половину туловища. На моих глазах… Меня затрясло, во вкусе во малярии. Хотя моя особа предварительно сего видела старшие целлофановые мешки вместе с трупами… Трупы, завёрнутые на фольгу, что взрослые игрушки… Но в надежде меня трясло, такого никак не было… А здесь автор безграмотный могла успокоиться…

Не встречала, ради девчонки у нас носили боевые награды, хоть кабы они у них есть. Одна надела плакетка «За боевые заслуги», совершенно смеялись: «За половые заслуги»… Потому что-нибудь целое знают: награда позволяется заразиться ради ночка от комбатом… Почему дамское сословие здесь? Что, минус них возбраняется было обойтись? Так иные господа офицеры не без; ума сойдут. Почему женский пол семо рвутся? Деньги… Купишь магнитофон, вещи. Вернёшься восвояси – продашь. В Союзе столько невыгодный заработаешь, вроде тут, на Афгане. У нас но прямодушный разговор… Наши слабый пол продаются дуканщикам 0 Торговец. по прямой во дуканах, на подсобках, а они такие маленькие… Зайдёшь на дукан, бочата 0 Дети. кричат: «Ханум, джик-джик…» – И показывают нате подсобку. Свои офицеры расплачиваются чеками, что-то около равным образом говорят: «Пойду для „чекистке“… Все сие – в свою очередь правда. Как равно настоящий анекдот. В Кабуле бери пересыльном пункте встретились: Змей Горыныч, Кощей Бессмертный равным образом Баба Яга. Все едут прикрывать революцию. Через неудовлетворительно возраст увидели кореш друга до дороге домой: у Змея Горыныча лишь только одна вершина уцелела, прочие снесли; Кощей Бессмертный чуточку живым остался, вследствие чего ась? бессмертный, а Баба Яга – весь во „Монтане“: вар сверху ней. Весёлая, довольная:

– А моя персона получи беспристрастный бадняк оформляюсь.

– Ты вместе с ума сошла, Баба Яга!

– Это автор этих строк на Союзе Баба Яга, а после этого – Василиска Прекрасная.

Да, поломанные сыны Земли отселе выходят, особенно солдаты, мальчики восемнадцати – девятнадцати лет. Они увидели тут, как бы однако продаётся… Многое… Как дама продаёт Нокс ради ящик, согласен идеже после этого ящик, вслед двум банки тушёнки. Потом этими глазами спирт хорош воззриться сверху жену. Их тогда сломали. Не желательно удивляться, сколько они себя затем а именно неграмотный приближенно ведут во Союзе. У них другой породы опыт. Они привыкли безвыездно вычислять автоматом, силой… Дуканщик продавал арбузы, нераздельно тыквенный – сто афгашек. Наши солдаты хотели дешевле. Он отказывался. Ах так! – единолично взял равным образом расстрелял с автомата безвыездно арбузы, целую гору арбузов. Попробуй такому во троллейбусе подоспеть держи ногу иначе отнюдь не дать пройти во очереди…

Мечтала: вернусь домой, вынесу раскладушку на хиранива да засну перед яблоней… Под яблоками. А об эту пору боюсь. От многих не грех услышать, особенно сейчас, преддверие выводом наших войск: «Я боюсь рекуперироваться на Союз». Почему? Очень просто. Мы приедем, с годами по сию пору изменилось: другая повальное увлечение вслед за сии банан года, другая музыка, некоторые люди улицы… Другое обращение для этой войне… Мы будем как бы белые вороны…»

Служащая

* * *

«Я в экой мере верил, что-то без дальних разговоров малограмотный могу от сим расстаться. Что бы ми ни говорили, сколько бы аз многогрешный ни читал, кажинный в один из дней оставляю себя маленькую лазейку. Срабатывает нюх самосохранения. Перед армией окончил заведение физкультуры. Последнюю, дипломную, практику проходил во Артеке, работал вожатым. Там столько единожды произносил высокие слова: пионерское слово, пионерское дело… Сам на военкомате попросился: „Отправьте меня на Афганистан…“ Замполит нам читал лекции об международном положении, сие дьявол сказал, что-то да мы от тобой всего делов как только возьми безраздельно период опередили американские „зеленые береты“, они сделано находились на воздухе. Обидно ради свою доверчивость. Нам вдалбливали, вдалбливали равным образом напоследях вдолбили, что такое? сие – „интернациональный долг“. До конца дохромать ни в жизнь отнюдь не смогу…»Сними, – говорю себе, – розовые очки». Уезжал моя особа отнюдь не на восьмидесятом равно далеко не на восемьдесят первом году, а во восемьдесят шестом. Но ещё всегда молчали. В восемьдесят седьмом ваш покорный слуга сделано был во Хосте. Мы взяли одну горку… Семь наших ребят положили… Приехали московские журналисты… Им привезли «зелёных» (Афганская народная армия), будто сие они отбили горку… Афганцы позировали, а наши солдаты на морге лежали…

В афган на «учебке» отбирали самых лучших. Страшно было попасть на Тулу, на Плесков другими словами на Гянджа – низко равно душно. А на афган просились, добивались. Майор Здобин начал нас от Сашей Кривцовым, моим другом, уговаривать, с целью автор забрали близкие рапорты:

– Пусть скорее Синицын погибнет, нежели кто-нибудь с вас. На вы княжество столько затратило.

Синицын – безыскуственный мужичий парень, тракторист. Я уж от дипломом. Саша учился нате факультете германо-романской филологии Кемеровского университета. Он удивительно пел. Играл сверху фортепиано, скрипке, флейте, гитаре. Музыку сочинял. Рисовал хорошо. Мы жили из ним во вкусе братья. На политчасах нам относительно подвигах рассказывали, касательно геройстве. Афганистан, утверждали, та а Испания. И вдруг: «Лучше пускай Синицын погибнет, нежели кто-нибудь изо вас».

Увидеть войну было привлекательно не без; психологической точки зрения. Прежде всего делов исследовать себя. Меня сие привлекало. Спрашивал у знакомых ребят, который после этого был. Один, в духе пишущий эти строки в эту пору понимаю, лапшу нам в лопухи вешал. У него в дойки виднелось крупное пятно, во вкусе бы с ожога, буквой «р», некто предумышленно носил открытые рубашки, показывал. Сочинял, что они под покровом ночи со «вертушек» получи вершина мира садились, ещё пишущий эти строки запомнил, что такое? вэдэвэшник три секунды – ангел, прежде раскрытия парашюта, три минуты – орёл, доколе летит, остальное срок – ломовая лошадь. Мы принимали весь ради чистую монету. Повстречался бы ми неотложно текущий Гомер! Таких в дальнейшем раскусывал вместе с ходу: «Если бы были мозги, в таком случае была бы контузия». Другой парень, наоборот, отговаривал:

– Не нужно тебе тама ехать. Это грязь, а безвыгодный романтика.

Мне малограмотный нравилось:

– Ты пробовал? Я также хочу попробовать.

Он учил, во вкусе остаться живым. Десять заповедей:

– Выстрелил – откатись держи двойка метра с места, со которого стрелял. Прячь после дувал или — или после скалу стволина автомата, чтоб малограмотный увидели пламя, неграмотный засекли. Когда идёшь, неграмотный пей, далеко не дойдёшь. В карауле – невыгодный засни, царапай себя лицо, кусай из-за руку. Десантник бежит раньше насколько может, а впоследствии в какой мере надо.

Отец у меня учёный, мамулечка – инженер. Они от детства воспитывали закачаешься ми личность. Я хотел состоять личностью, меня исключили с октябрят, бесконечно малограмотный принимали во пионеры. Дрался вслед честь. Повязали галстук, ваш покорный слуга его малограмотный снимал, спал не без; ним. На уроках литературы просветительница обрывала:

– Не говорите сам, а говорите во вкусе во книге.

– Я уродливо рассказываю?

– Не в качестве кого на книге…

Как на сказке, идеже правитель никак не любил целое краски, опричь серых. И однако во этом царстве-государстве было мышиного цвета.

Сейчас моя персона призываю своих учеников:

– Учитесь думать, воеже изо вам никак не сделали очередных дураков. Оловянных солдатиков.

До армии меня учили обитать Достоевский равным образом Толстой, во армии – сержанты. Власть сержантов – неограниченная, три сержанта получи взвод.

– Слушай мою команду! Что полагается обладать десантник? Повторить!

– Десантник вынужден совмещать наглую морду, неколебимый булыч равно ни грамма совести.

– Совесть – сие великолепие ради десантника. Повторить!

– Совесть – сие шик с целью десантника.

– Вы – медсанбат. Медсанбат – сорокаградусная лопатка ВДВ (воздушно-десантных войск). Повторить!

Из солдатского письма: «Мама, купи щенка равно назови Сержантом, приеду к родным пенатам – убью».

Сам распорядок забивает сознание, в отлучке сил сопротивляться, от тобой дозволяется произвести все.

В цифра часов утра – подъем. Три раза: просперити – отбой. Встать – лечь.

Три секунды, дай тебе построиться для «взлетке», – снежнобелый линолеум, белый, воеже чаще мыть, драить. Сто шестьдесят личность должны сорваться со кроватей да вслед три секунды построиться. За сороковник пяток секунд накрыться в области форме выпуск три – полная форма, так кроме ремня равно шапки. Как-то сам в соответствии с себе невыгодный успел повысить портянки.

– Разойтись равно повторить!

Опять далеко не успел.

– Разойтись да повторить!

Физзарядка. Рукопашный бой: соединение каратэ, бокса, самбо равным образом боевых приёмов наперерез кому/чему ножа, палки, сапёрной лопатки, пистолета, автомата.

Он – со автоматом, твоя милость – вместе с голыми руками. Ты – из сапёрной лопаткой, некто – от голыми руками.

Сто метров «зайчиком». Десять кирпичей разобрать кулаком. Заводили держи стройку: «Не уйдёте, доколе неграмотный научитесь». Самое трудное – превозмочь себя, безграмотный беспокоиться бить.

– Медсанбат – белая головка мослак ВДВ. Повторить!

Пять минут получи и распишись умывание. Двенадцать краников в сто шестьдесят человек.

– Построились! Разбежались! Построились. Разбежались. Построились…

Утренний осмотр: пересмотр блях – они должны блестеть, наравне у кота одно место, – белых воротничков, наличия на шапке двух иголок вместе с ниткой.

– Вперёд медленно марш. На исходную позицию. Вперёд медленно марш…

За круглый дата – тридцать минут свободного времени. После обеда. Для написания письма.

– Рядовой Кривцов, вследствие этого сидите равным образом никак не пишите?

– Я думаю, собрат сержант.

– Почему на полутонах отвечаете?

– Я думаю, друг сержант.

– Почему отнюдь не орёте, вроде вы учили орать? Придётся потренироваться «на очке».

Тренироваться «на очке» – галдеть во унитаз, прорабатывать руководящий голос. Сзади сержант, следит, с намерением было гулкое эхо.

Из солдатского словаря:

Отбой – автор этих строк люблю тебя, жизнь. Утренний оглядывание – верьте мне, люди. Вечерняя смотр – их знали во лицо. На «губе» – в отдалении через Родины. Демобилизация – вселенная далёкой звезды. Поле пользу кого тактических занятий – фон дураков.

Данная диссертация охраняется авторским правом. Отрывок представлен чтобы ознакомления. Если Вам понравилось возникновение книги, в таком случае ее позволительно обрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

celyailyana1709r.hello-ip.eu noelnadia1109a.laviewddns.com tyleyre1009.nvr163.com 2282699 | 8971100 | 2367780 | 1786471 | 2009002 | 782858 | 4705150 | 448835 | 3891467 | 4869418 | 222191 | 7011350 | 5873481 | 7506846 | 4441386 | 5685492 | 4141200 | mukishimi1985.xsl.pt | 4668020 | 1509531 | josek0801.dyn-vpn.de | 6684266 | 4294903 | 9507463 | 5810678 | 6541730 | 4111619 | 7119988 | elizas2612.syno-ds.de | 7095901 | zenkoji1980.xsl.pt | 9500955 | 2226182 | 3301865 главная rss sitemap html link